Развод в 40. Генерал, я больше не ваша жена - Виолетта Весна Страница 97

Дом встретил ее тишиной.

Не пустотой. Именно тишиной, в которой кто-то есть, но старается не шуметь.

Олеся вошла своим ключом. В холле пахло свежими цветами и кофе. На консоли стояла новая композиция из белых роз и эвкалипта. Не моя. Я такие не ставила: слишком холодные, слишком гостиничные. Раньше там стояла широкая керамическая чаша, куда Олеся в детстве складывала каштаны, фантики, камешки и прочие сокровища, которые я не разрешала выбрасывать.

Теперь чаши не было.

Олеся сняла куртку, повесила ее в шкаф и заметила на нижней полке женскую сумку.

Черную. Маленькую. Дорогую.

Не мою.

Она потом сказала, что сначала даже не подумала о Виолетте. Решила: кто-то из гостей, помощница, человек по делам. В доме Александра всегда появлялись чужие вещи: портфели, папки, мужские пальто, букеты, коробки с документами. Его жизнь давно была проходным двором для людей, которых нужно было принимать с правильным лицом.

Олеся поднялась наверх.

На лестнице услышала голоса.

Не громкие.

Из кабинета Александра.

Она остановилась не потому, что хотела слушать. Просто услышала свое имя.

— Олеся уже начинает задавать вопросы, — говорила Виолетта.

Олеся замерла на ступеньке.

Голос Виолетты был спокойный, деловой. Без той мягкой вежливости, с которой она разговаривала со мной. Так говорят не с чужим мужчиной, а с человеком, чьи привычки давно знаешь.

— Я разберусь с Олесей, — ответил Александр.

— Вы все время так говорите.

— Потому что разберусь.

— Александр Николаевич, она уже ездит к матери без предупреждения. Слушает ее версию. Сравнивает. Это видно.

Олеся стояла на лестнице и смотрела на собственные руки. Пальцы вцепились в перила так сильно, что побелели костяшки.

Ее версию.

Как будто я была не мать, а сторона дела.

— Не надо говорить о моей дочери таким тоном, — сказал Александр.

И вот тут Олеся почти выдохнула.

Почти.

Потому что Виолетта ответила сразу:

— Тогда не позволяйте ей втягиваться. Мария Сергеевна уже использует ее как эмоциональное доказательство.

Олеся потом призналась, что в этот момент ей захотелось войти. Сказать: «Меня никто не использует». Но она не вошла.

Она испугалась.

Не Виолетты.

Себя. Того, что услышит дальше.

Александр долго молчал.

Потом произнес:

— Маша не такая.

Тихо.

Устало.

Без прежней уверенности.

Олеся закрыла глаза.

Она хотела, чтобы на этом все закончилось. Чтобы отец повторил тверже: «Не смей так говорить о моей жене». Пусть уже не жене, пусть бывшей, пусть женщине, с которой он разводится. Но все равно — о Маше. О ее матери.

Но Виолетта не отступила.

— Она стала другой. Вы сами это видите. Раньше она понимала, где семья, а где чужие люди. Теперь у нее Мокеев, Бондарев, фонд, какие-то новые принципы. Она не думает, как это отражается на вас.

— Хватит.

— Нет, не хватит. Потому что пока вы вспоминаете, какой суп она варила двадцать лет назад, она передает юристу документы и позволяет вашей дочери смотреть на вас как на виноватого.

Стул резко отодвинулся.

Олеся вздрогнула.

— Я сказал, хватит.

В голосе Александра было то, что дочь знала с детства: еще шаг — и разговор закончится приказом.

Но Виолетта, видимо, знала его иначе.

Или считала, что уже имеет право не останавливаться.

— Вы не сможете вернуть ее, если будете все время жалеть. Она ушла. Она сама выбрала. А теперь делает вид, что ее вытолкнули. Это удобно, Александр Николаевич. Очень удобно.