Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 107

«Ладно-ладно, дед, задушишь так меня», – я высвободилась, смеясь.

Он отстранился, прошелся взглядом от макушки до пят:

«И не узнать-то тебя, взрослая совсем! В форме! И волосы стрижены. Солдат!»

Я чуть усмехнулась и отрапортовала:

«Старший сержант Анна Бондарь!»

Вася за спиной делано так:

«Кхм-кхм…»

Я стушевалась и снова приложила руку к пилотке:

«Виновата. Старший сержант Анна Смолич!»

«Чего?!» – дед глядел то на меня, то на Василия.

Я встала рядом с ним:

«Это, дед Мирон, муж мой, Василий Смолич».

«Муж?! – дед развел руками. – Во дела!»

Я коснулась лбом Васиного плеча:

«Ага!»

Потом мы зашли в дом. К нам тут же все и набежали.

Мама плакала, сестры тож разревелись. Обнимались, целовались… Я их едва узнала – так выросли все, глядела сквозь слезы и поверить не могла, что снова свиделись. А дочку узнала только по темным кудрям да карим глазам.

Она осторожно подошла ко мне и спросила:

«А ты кто?»

Странно, я раньше никогда не чувствовала такой робости, а тут… Эта кроха на меня глядит глазищами-вишнями, а я и оробела враз. Присела на корточки, чтоб вровень с ней быть, и отвечаю:

«Я, Люсенька, мама твоя, Аня, с войны вернулась».

Она к бабушке метнулась, глазами водит, молча у нее допытывается, мол, так или нет?

«Да, Люська, эт мамка твоя. Обнимай скоренько!»

Она ручонками мне шею и обвила.

В руках тельце ее худенькое, волоски мягкие, курчавые, носик, глазки – все мое, родное, любимое.

Я и начала реветь – не могу остановиться.

Девочка испугалась – отстранилась.

«Ничего-ничего, милая, ничего», – я слезы обратно втягиваю, стараюсь успокоиться.

Тут и Вася подошел, рядом подсел, протягивает ей медведя плюшевого. Он его еще из самой Варшавы вез, специально для Люси.

«На-ка посмотри, что у меня есть, гляди, Люсенька, какой мишка, прям как настоящий. Это тебе».

Она с опаской посмотрела на Василия:

«Мне? Ты привез? – и осторожно взяла медведя, стала его разглядывать, потом снова глазищи на Васю. – Дядь, а ты кто?»

«А я твой папка, – с улыбкой ответил он, – я тоже с войны вернулся. И теперь у тебя будут папа и мама».

Все враз замолкли и на нас уставились.

Мне неловко стало.

«Это Вася, мой муж», – повторила я то ж самое, что деду пару минут назад говорила.

«Па-па? – переспросила дочка – она тогда вообще не знала, что на свете у детей бывают папы, и повернулась к моей маме. – Это как дед Мирон?»

Та засмеялась:

«Да почитай, что так!»

«Хочешь ко мне на руки? – спросил Вася. – Я могу тебя на шею посадить и покатать».

«Давай-давай, не боись», – подбодрила ее Дашка.

Девчушка моя визжала от восторга, когда они вышли во двор и Вася катал ее на шее и на спине.

Пока я воевала – Дашка совсем девушкой стала, а маленькая Яся оказалась молчаливой и самостоятельной.

Погодите…

«А Варька-то где?» – я почуяла неладное.

«Эх-эх, – вздохнула мама. – Варька сначала в партизаны подалась, аккурат вслед за тобой, когда Люсенька чуток подросла. Потом ранили ее в ногу, мы уж не стали тебе писать. Выходили ее, она обратно к партизанам воротилась, не глядя на все уговоры. А как победу объявили, так она в город и умотала. “Не хочу, – говорит, – тут с вами в деревне. Да и тесно, пора свою жизнь жить!” И поехала. В городе сейчас люди ох как нужны – там же разбомбили все. Она вроде на строительство устроилась, с неделю назад письмо от нее пришло, Дашка вон читала – говорит, что все ладно».