Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 109

Наконец я дошел до фонтана, увенчанного беломраморным изваянием Венеры. Журчала вода, оглушительно пели цикады. Впереди высился особняк Пухорыльцева. Все окна были закрыты тяжелыми ставнями, ни лучика света, ни звука из-за крепких каменных стен.

Поднявшись по мраморным ступеням, я принялся стучать в дверь.

Мне не открывали очень долго, хотя за дверями я слышал движение. Я громко назвал себя и повторил просьбу открыть несколько раз. Наконец, видимо узнав мой голос, хозяин все же отпер многочисленные замки и засовы.

Бывший начальник новомальтийского сыска был одет в шелковый, шитый серебряными драконами домашний халат. Карман был сильно оттянут, я ясно различил очертания револьвера. В руках же хозяин сжимал трехствольное охотничье ружье. Пальцы на ложе были белы, точно кость. Увидев, что на пороге действительно я, Пухорыльцев смутился и отставил оружие к стене:

— Парослав Симеонович? В такой час? Случилось что?

— Петр Калистратович, ты уж впусти. – Я тяжело вздохнул и опустил голову. – Впусти, пока не поздно.

— Господи, конечно, прошу. В кабинет пройдем?

— Можно и в кабинет. – Я посмотрел во тьму дома, а затем перевел взгляд на оружие у стены. – Ружье только не оставляй, при себе держи, очень плохо все.

Лицо Петра Калистратовича сравнялось по цвету с мрамором ступеней. Растерянный, он повел меня вглубь дома.

Затеплив свечу в кабинете, он положил ружье на подоконник и вопросительно посмотрел на меня:

— Парослав Симеонович, так что случилось?

Я помолчал, смотря на трепещущее пламя свечи. Где-то далеко, на набережной, отчаянно залаяла собака – и тут же смолкла, точно в испуге.

— Петр Калистратович, тяжело говорить, но нужно ведь. Караулова убили.

— Как? – Бывший начальник сыска схватился за сердце. Пламя свечи задрожало, по стенам заплясали тени.

— Страшно. Жуткой смертью умер.

— Господи боже…

— Он днем в город ушел, а час назад его в подвале брошенного дома обнаружили. Руки связаны, ноги связаны, пытали его жутко.

— Череп-Овецкая?

— А кто ж еще?

Пухорыльцев сглотнул, кадык отчаянно задергался.

— Но… Но… Он же крепкий, он же выдержал, он же, наверное, ничего не сказал?

— Кляп валялся у его ног, а в сердце кинжал был. Значит, не под пытками умер, убили его, когда рассказал все.

Лицо Пухорыльцева помертвело. Мрак комнаты стал еще плотнее. Я покачал головой и продолжил говорить:

— Если бы ты знал, как в том подвале жутко было. Клещи всюду, ножи, а рядом пилы, молоты. Страшно, очень страшно там было.

Пухорыльцев издал тихое подвывание. Я посмотрел ему прямо в глаза:

— Аидка, она ж психопатка кровавая. У нее ж в голове и раньше кукушечка отсутствовала, а как венец украли, она и вовсе обезумела. Если уж она добряка Караулова так прикончила, страшно думать, что она с заказчиком похищения сотворит.

Пухорыльцев вцепился в подлокотники. Я покачал головой:

— Господи, как же мне этого преступника-то жалко. И не смотри на меня так, Петр Калистратович. Что ж, если я сыщик, то я преступников жалеть не могу? Милейший, да они мне как братья родные. Сыщик без преступника существовать не может. Я ж только благодаря им работу имею, они меня, считай, кормят и в обществе почет дают да уважение. И потом… – Я подался вперед. – Они же тоже люди, на них же закон распространяется, как сыщик я их защищать обязан. И более того, лишь я один от Аиды защитить заказчика и могу.