Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 111

Смотрю в стариковские мутноватые глаза без слез и жалости. Пристально, не мигая.

«Прости! – взмолился дед, падая на колени. – Виноват я перед тобой, крепко виноват, Анюшка!»

Мне вдруг вспомнились все ночи без сна, как я выла в подушку, затыкая рот простыней, как кусала губы в кровь, скучая по нему, как вспоминала наше последнее объятие там, возле стога сена.

«Рассказывай! – жестко сказала я. – Да не протирай коленки-то, ни к чему это!»

«А что рассказывать? – дед тяжко вздохнул, снова садясь на край дровяника. – Тако Исайя и переправил по́ляка того через границу. А что уж было дальше – я и не знаю.

Пока мы с ним к Исайе шли, сказал я ему, чтоб про тебя он забыл да больше не вспоминал, не то, не ровен час, убить тебя могут, коли прознают, что ты с немецким солдатом, хоть он и трижды угнанный по́ляк, спуталась. И ежели он тебе добра желает, то неча тут ему показываться. “Уматывай за окиян, как и хотел, и боле не вертайся” – так я ему тогда наказал. А он что – он молча кивнул, да мы дальше и пошли. А уж на самой заставе, когда прощались, я снова напомнил, что из-за него убить тебя могут. И пригрозил, что коли он не послушает да припрется, тако и сам я его подстрелю, а тебя забрать ни в какую Америку и не дам. Ну что, он помолчал, башкой кудрявой потряс и пошел себе по холодку. Исайя его за границу-то и перевел. А дальше я и не знаю, что было».

Густой вечерний воздух жарко крутился вокруг меня, свиваясь в кокон. Я не знала, верить ему или нет.

«Это правда, дед?!»

«Правда, – повернулся он ко мне заплаканными глазами, – прости меня, Нютка, Христом Богом молю, прости, как так вышло тогда – и не знаю я. А уж потом все закрутилось, да война еще, да Василий твой. Только щас вот, чую, что дней мне немного Боженька оставил, а совесть, что та плеть – лупит и лупит, да руки мне выкручивает. Вины моей столько, что на двоих хватит, а не признаться – не могу, прости меня, родная, дай помереть спокойно старику».

Я приложила руку к груди – сердце… сердце мое. Казалось, что оно сейчас проломит ребра и вывалится наружу горячей красной тряпкой.

«Ты не хотел, чтобы я уехала, да, дед Мирон? Боялся, что я и в самом деле уплыву с Анджеем за тридевять земель?»

Он потряс седой головой:

«Да».

«А я бы и уплыла», – сейчас я поняла это совершенно четко.

«Знаю», – отозвался он.

«И была бы счастлива!» – зло сказала я.

«Прости», – одними губами повторил он.

«Гос-по-ди… – я потерла виски, – что мне делать-то теперь?»

Солнце добежало до горизонта и ушло дальше, раздавать день другим. Сумеречные облака ссутулились над нами, наполняясь душной грозой, становясь серыми вязкими тучами.

Мы молча сидели под тяжелым небом, тишина индевела между нами, делая чужими.

«Анюшка…» – синеватыми губами прошептал дед.

Первые крупные капли упали на дворовую пыль и нам на плечи. Чуть скрипнула, отворяясь, дверь дома, и из нее высунулась Васина голова:

«Ань, у вас э-э-э… все хорошо? Дождь начинается, шли бы вы в дом».

Он оглядел нас с дедом.

«Сейчас, – быстро сказала я, – сейчас идем».

«А, ну ладно», – голова исчезла.

Я встала на слабые ноги. Жар отступал, уступая место вязкой лености. Черная усталость тяжелым мешком улеглась в груди.

Я сделала пару шагов по направлению к дому, обернулась.

«Нютка…» – одними губами прошелестел дед.