Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 120

— Как думаешь, почему он ушел? – спросил меня Кастильо, когда мы остались в тот вечер с ним вдвоем в хижине.

— Не хотел делать работу, которую они заставляли его делать.

— Но почему он не подождал нас?

«Потому что это Дорантес. Он думал только о себе», – подумал я и уже собирался сказать это вслух, но тут мне пришло в голову, что он мог уйти просто потому, что ему было невыносимо оставаться рядом с юным Кастильо, напоминавшим ему о брате, которого он потерял. Поэтому я не ответил ничего.

— Поверить не могу, что он вот так запросто бросил нас, – сказал Кастильо.

Мне к тому времени уже исполнилось тридцать три года, и я повидал на своем веку немало несчастий. Но Кастильо был намного моложе меня – на вид ему было лет двадцать. Он был потрясен предательством, и это пробудило во мне желание защитить его, вроде того, что я испытал, когда увидел его печаль от разлуки с дочерью доктора. (Я уже говорил о ней? Она была пассажиром на «Милости Божьей». Кастильо часами торчал на верхней палубе, притворяясь занятым каким-нибудь делом, пока не выходила она. На вид девушка была чуть старше него, и поговаривали, что она уже была обещана какому-то поселенцу, но Кастильо все равно пытался разговаривать с ней. В конце концов решение Нарваэса разделить эскадру вынудило даму остаться на корабле.)

— Как вы подружились с Дорантесом? – спросил я у Кастильо.

— Он воевал вместе с моим старшим братом Мигелем во время восстания комунерос, – ответил Кастильо. – Они подружились. Когда мой брат умер от чахотки, Дорантес предложил мне отправиться вместе с ним в Индии. Он говорил, что я стану очень богат или в худшем случае стану коррехидором[37] в новом городе. Но мой отец не хотел, чтобы я уезжал. Он уже потерял из-за болезни одного сына и не хотел потерять другого в походе.

— Но ты не послушался, – произнес я, увидев в его рассказе историю собственного неповиновения и упрямства.

— Не послушался, – согласился Кастильо. – Мне слишком хотелось пойти по стопам Мигеля, поэтому я продал клочок земли в Саламанке, который унаследовал от дяди по материнской линии, и присоединился к экспедиции. А теперь…

— А теперь мы здесь, – закончил за него я.

В кустах пели сверчки, которых внезапно прервал крик младенца. Это был крик голода, но вскоре мать приложила ребенка к груди, и крик затих.

— Мы найдем способ выбраться отсюда, – сказал я. – Вот увидишь.

Думаю, я пытался обнадежить себя не меньше, чем его.

Как оказалось, долго ждать мне не пришлось. Один из мальчишек-каранкавов, которому я сделал из тростника флейту, научив его старой аземмурской мелодии, рассказал мне, что Дорантес ушел жить в племя, называвшееся игуасе, кочевое племя, иногда торговавшее с каранкавами. Кастильо захотел отправиться в путь сразу же. Он был уверен, что каранкавы убьют нас точно так же, как убили остальных, и это лишь дело времени. Я немного остудил его пыл.

— Подождем еще неделю, – сказал я. – Через неделю наступит новолуние, и в лесу будет достаточно темно, чтобы укрыться. А за эту неделю у меня будет достаточно времени, чтобы разузнать, как лучше всего добраться до стоянки игуасе.

— Хорошо, – произнес Кастильо, а потом добавил: – Спасибо.

Прежде никто из кастильцев не говорил мне этого слова.