Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 135

Далеки дни братства, но снова рядом алексеевцы: Зельев, Изместьев и Чепрасов. Вчерашняя встреча на брусчатке произвела фурор. На них кисло оборачивались. А они то и дело перебивали друг друга: «А помните, помните?» Изместьева распирало от гордости: «Господа, господа, смотрю – лицо знакомое, ну да, ну он – наш отличник. У тебя ведь, Ртищев, по первому разряду все предметы зачтены? Высший балл по всем дисциплинам? И шпоры ты первым из нас получил, да? А помнишь своё прозвище? Денди! Да, Денди, господа, помните, как он обижался? А у самого часы с музыкой, манжеты первейшей свежести, сапоги блестят, а скрип, скрип помните? У нашего Денди скрип особенный: гоголистый».

Ртищев смущённо улыбался, но к чему вспоминать, что ни разу не срезался и не любил прозвищ. Зельев, самый старший из них по возрасту, хлопал себя по бокам от радости: «Ну надо же, надо же… Ртищев, вот свиделись!»

Дружно смеялись, вспомнив похороны «шпака», о которых прежде так много рассказывали господа старшие, а потом довелось и самим новобранцам принять участие в похоронной процессии.

— А вы, Чепрасов, в кавалеристских рейтузах для езды…

— Ртищев в кальсонах и фуражке приказчика.

— Это Зельев в фуражке. А я при мундире, в кивере и в штиблетах на босу ногу.

— А китель на вас длиннее положенного, до колен доставал. Это третий разряд по дисциплине, не глядя!

— А как горели факела, господа… как в средневековых ночах!

— И погребальная колесница торжественно ползла во всполохах…

— Господа, вы прыгали, как индейцы в набедренных повязках!..

— А вы, вы-то сами… без штанов.

— И чучело «шпака» – самого равнодушного в беснующейся процессии.

— Я удивляюсь, как господа дежурные офицеры нас не привлекли. Ведь ор и грохот стояли знатные. Сковородки перекрывали голоса чайников и медных тазов.

— Лично у меня – походный самовар, знатно помятый по бокам. Нечаев по наследству передал, из господ старших.

— Дежурные офицеры знали час своего выхода. «Шпак» погребён, юнкера – в спальни, и тут их выход. Всё чинно и благородно.

Ртищев убедил друзей к вечеру перебраться от карцера в расположении второй роты в уголок каптенармуса, там тише и свободнее, поскольку основная плотность толпы ближе к столам учёта, линии охраны и «воротам свободы». В противоположной от въезда стороне чуть меньше сутолоки, чуть больше воздуху и тишины. Гул и гудение не прекращались сутками, едва снизив тональность ночью и усилив её днём до надрывного крика. Десяток тысяч одновременно говорящих или орущих глоток – мощная сила. На ступенях крыльца службы каптенармуса сложилась твёрдая компания: генерал, прапорщик-первогодок и четверо «алексепупов».

Бывший отделенный Зельев радость встречи и смущение прятал за упрёками друзьям: «Взгляните, Олег Львович, наш Чепрасов только что в газыри патронов не навтыкал. И вы, подпоручик, тоже мне, вырядились в парадный мундир…» При том и сам Зельев в синей черкеске. Среди них, крылечников, в гражданском виде один Изместьев.

В затянувшемся глубоко за полночь разговоре при лунном свечении Ртищев ловил на себе короткий ласковый взгляд отделенного. Прощаясь на ночь, и молчаливый Чепрасов высказал нежность от встречи, как мог. Он сдавил Ртищева своими лапищами и попытался поднять: здоров, здоров по-прежнему.