Дачники. Любовь, дружба, семейные тайны, летние романы и комары – в рассказах современных писателей - Алексей Варламов,Владимир Березин,Елена Колина,Майя Кучерская,Денис Драгунский,Анна Матвеева,Леонид Абрамович Юзефович,Сергей Шаргунов,Марина Москвина,Се Страница 141

В этом благословенном месте мы провели тридцать с лишним лет, вырастили сына, принялись растить внуков и были искренне огорчены, когда пришла пора покидать нашу Уваровку в поисках иных начал.

…Улица Ленгника, улица Алунана, посёлок Зеленовод, 1-я Ленинградская, распахнутая калитка и – больше ничего, только чистое поле, ибо для бегущей по волнам, так говорила Фрэзи Грант, почитаемая Шашкиным, всюду одни волны, и среди них один остров; он сияет всё дальше, всё ярче. Я тороплюсь, я спешу, я увижу его с рассветом. Эй, люди, всё ли ещё собираете свой венок? Блестят ли его цветы? Не скучно ли вам на пыльной дороге?..

Анна Матвеева. Участки

Это у москвичей – дачи, а у нас, конечно, сады или вообще участки.

Пока москвичи “отдыхают на даче”, мы “корячимся на участке” или “пашем в саду не разгибаясь” (при этом пахать не разгибаясь могли как раз москвичи, а мы тем временем лежали в убогом сарайчике на продавленном диване с газетой на лице – и она мерно вздымалась от сонного дыхания, и ласково жужжала муха, и горячо пахло пенкой от крыжовенного варенья).

Название ничего не гарантирует, как и запись в реестре и диагноз.

Я равнодушна и к садам, и к участкам, и, наверное, к дачам. Городское животное. Мне подавай рёв машин за окном и распальцовку фабричных труб. Подают регулярно.

Но там, куда я привезла тебя, город вообще не слышен и не виден – разве что поезд вскрикнет вдали, как бы сам себя испугавшись. Здесь из домов – единственная замшелая пятиэтажка за сосновой рощей да аккуратно нарезанные квадратики участков с какими-то сторожками. Вряд ли здесь живут, скорее – обрабатывают почву. Живут земледелием, как в учебнике истории за пятый класс. Сейчас здесь ещё ничего не растёт, но от почвы уже тянет теплом, распаренным и таким желанным после нескончаемой зимы.

Впервые мы шли по этой тропинке в апреле. Попадались ноздреватые снежные сугробы, от которых хотелось поспешно отвести взгляд и укрепить его на чём-то более приятном: например, на первых травинках, как бы нарисованных на покрытой ржавыми сосновыми шпильками земле, или шальной мать-и-мачехе, уже выпустившей крохотные жёлтые солнца. Сосны пытались обогнать одна другую, нагие кустарники норовили дотянуться и уколоть. У нас не было с собой никаких вещей, мы не думали, что тебе придётся здесь остаться и что обратно по тропинке я буду возвращаться одна.

Есть такой груз, который человек не может переложить на чужие плечи – даже если они родные, груз с них упрямо соскальзывает, возвращаясь к тому, для кого и был предназначен. И ты тащишь его один, задыхаясь под тяжестью, то вздыхая, то ропща, то застывая на месте упрямым ослом. А потом, разумеется, продолжаешь движение.

Великая милость жизни в том, что мы не знаем своей судьбы заранее.

Голые участки выглядят тоскливо. Откуда-то выбегает лохматый пёс и страстно лает на меня, оглядываясь то и дело на воображаемого хозяина – как бы оправдывая перед ним свою службу. Тоже, конечно, воображаемую.

Я не веду дневник, ведь дневники ведут для того, чтобы помнить, а я как раз хотела бы забыть – и эту псину, и тропинку, и чужие участки, и то, как я иду мимо них к тебе – с вечными пакетами, со сменой одежды (шнурки нельзя, убирайте), с книгами, которые ты не станешь даже открывать, но я всё равно приношу их, потому что если не книги, то что же ещё нам осталось?