Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 147

Мама – бледная, слабая, но улыбающаяся, еще не вставала и была ужасно мне рада. Мы обнялись, расцеловались.

Помимо мамы, в палате лежали еще три роженицы, поэтому мы сели близко к кровати и разговаривали шепотом.

Она рассказывала, как малышка энергично сосет грудь и как она давным-давно позабыла это странное ощущение. И что теперь ей кажется, что со мной такого не было вообще, хотя она меня кормила едва ли не до года.

— Погодите, – мама посмотрела на простенькие настенные часы, – скоро время кормления, принесут – увидите.

И точно – минут через десять в дверях появилась большая тетка в халате и белой косынке, перед собой она на тележке катила младенцев. Они лежали аккуратными столбиками в ряд. И один истошно кричал, остальные – спали.

Посмотрев на бирочку рядом с кроватью, тетка выдала маме молчащий столбик:

— Лаврова?

— Да-да, – мама кивнула.

— И давай, поднимайся, – назидательно сказала тетка, оглядывая нас недобро, – нечего залеживаться, хуже будет, расхаживаться надо.

— Хорошо, – послушно ответила мама, принимая на руки дочку.

— Ну, вот какие мы красивые, – она чуть отодвинула пеленку, наезжающую малышке на лоб и щеки.

— Господи… – папа стоял, приложив руки к груди, – такая красавица.

У него на глазах показались слезы, он шагнул вперед, не замечая, как отстраняет меня:

— Люся, Люсенька, у нас де-воч-ка, доченька, – он приблизился к малышке, которая, почувствовав запах молока, заерзала, выворачиваясь из пеленок. Ее личико мгновенно побагровело.

— Тише-тише, маленькая, тише, – заворковал отец, глядя на маму, – ее кормить нужно, да?

— Да, – мама лучезарно улыбалась, водя по губкам девочки мизинцем, который та тут же попыталась ухватить, – смешная, да?

Мне вдруг стало холодно. Они словно забыли обо мне и смотрели только друг на друга и на новорожденную. Будто бы мне в их семье места не осталось.

Девочка снова закряхтела, посасывая мамин мизинец – слабая замена соску с молоком.

— Ладно, я пойду, – папа шагнул назад и остановился, случайно коснувшись меня рукой, посмотрел на меня, несколько удивленно, смутился и поправился: – Мы пойдем. И завтра придем обязательно. Что тебе принести?

— Ничего не надо, – мама смотрела на соседок по палате, которые стеснялись кормить грудью своих детей при мужчине, и заторопила нас: – Идите, идите…

— Пока, мам, – я подошла к ней и коротко поцеловала, – если хочешь, я у вас останусь ненадолго и помогу тебе с малышкой.

— Это было бы здорово, заинька, – она чмокнула меня в щеку, – ну, до завтра.

Почему младенцы такие уродливые? И почему все говорят, что они красивые? Сморщенное красное лицо, широченный нос, узкие щелочки глаз – что в этом может быть прекрасного?

И папа… мой сильный, большой папа, серьезный инженер и даже начальник, чуть не плакал, глядя на такую «красоту». Неужели я была такой же?

Маму с малышкой выписали через три дня, а вернулась я домой в Минск еще через полтора месяца – в середине августа. Девочку назвали Полей. И мы все привыкали к новому семейному имени. Полина Алексеевна Лаврова – звучало вполне себе.

В эти полтора месяца я была не старшей сестрой и уж тем более не дочерью своей мамы, а боевой единицей, ухаживающей за ребенком.

Через пару недель Поля перестала напоминать крошечного сморщенного старичка и стала вполне симпатичным младенцем, действительно очень похожим на отца – тот же разрез глаз, тот же каштановый пушок на голове и даже контур подбородка – отцовский. Он малышку обожал, и как только приходил домой, тут же кидался к ней: «Где моя сладкая девочка?» и, глядя на меня, спрашивал: «Как себя сегодня вела моя ненаглядная доченька? Никто ее не обижал?» Один раз я ему робко сказала, что, вообще-то, я его доченька тоже. На что он закатил глаза и ответил: «Разумеется!»