Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 150

— Я ничего не думаю, – сказал Барлеп, все еще наслаждавшийся тем, что он – ребенок, – я весь в ваших руках.

— В таком случае садитесь, – приказала она. Он сел. – Держите вату на груди, пока я буду обертывать бинтом. – Чтобы сделать это, ей пришлось совсем приблизиться к нему, почти обнять его; ее руки, когда она обертывала бинт вокруг туловища, на секунду сомкнулись за его спиной. Барлеп опустил голову и прижался лбом к ее груди. Лоб усталого ребенка на мягкой материнской груди.

— Подержите минутку, пока я достану английскую булавку.

Барлеп поднял голову и откинулся на подушку. Краснея, но по-прежнему деловито и энергично, Беатриса снимала одну из булавок с маленькой картонной пластинки.

— Теперь настает самый трудный момент, – со смехом сказала она. – Вы ничего не имеете против, если я воткну булавку вам в тело?

— Ничего, – сказал Барлеп, и это была правда: он ничего не имел бы против. Ему было бы даже приятно, если бы она сделала ему больно. Но она этого не сделала. Она с профессиональной ловкостью заколола бинт.

— Готово!

— А что прикажете делать теперь? – спросил Барлеп, жаждавший повиноваться.

— Ложитесь.

Он лег. Она застегнула пуговки его пижамы.

— А теперь извольте заснуть как можно скорее. – Она покрыла его до подбородка одеялом и рассмеялась. – Вы совсем как маленький мальчик.

— А вы поцелуете меня на прощание?

Щеки Беатрисы вспыхнули. Нагнувшись, она поцеловала его в лоб.

— Спокойной ночи, – сказала она.

И вдруг ей захотелось обнять его, прижать его голову к груди, погладить его по волосам. Но вместо этого она только приложила на мгновение руку к его щеке и выбежала из комнаты.

XIX

Маленький Фил лежал в постели. Комната была погружена в оранжевые сумерки. Тонкая игла солнечного света проникала сквозь задернутые занавески. Фил был сегодня более беспокоен, чем всегда.

— Который час? – крикнул он, хотя он уже спрашивал раньше и ему отвечали, что он должен лежать смирно.

— Час такой, что тебе еще рано вставать, – ответила мисс Фулкс через коридор. Голос у нее был заглушенный, потому что она надевала свое голубое платье: ее голова была в шелковой темноте, а руки тщетно старались попасть в рукава. Сегодня должны были приехать родители Фила; их ожидали в Гаттендене к ленчу. Обстоятельства требовали, чтобы мисс Фулкс облачилась в свое лучшее голубое платье.

— А который час? – сердито прокричал мальчик. – Который час на ваших часах?

Голова мисс Фулкс вышла на свет.

— Без двадцати час, – отозвалась она. – Лежи смирно.

— А почему не час?

— Потому что не час. А теперь я больше с тобой не разговариваю. Если ты будешь кричать, я расскажу маме, какой ты гадкий.

— Сама ты гадкая! – отозвался Фил с плаксивой свирепостью, но так тихо, что мисс Фулкс почти не слышала его. – Ненавижу тебя! – Конечно, он вовсе не испытывал к ней ненависти. Но он выразил протест – честь была спасена.

Мисс Фулкс продолжала приводить себя в порядок. Она была взволнованна, испуганна, болезненно взвинчена. Что скажут они о Филе – о ее Филе, о том Филе, каким она его сделала? «Надеюсь, он будет вести себя хорошо, – думала она, – надеюсь, он будет вести себя хорошо». Когда он хотел, он умел быть таким ангелом, таким милым. А если он не был ангелом, на это всегда имелась причина; но, чтобы увидеть эту причину, нужно было знать, нужно было понимать его. Вероятно, они не сумеют понять причину. Они отсутствовали слишком долго; они, должно быть, забыли, какой он. Да они и не могут знать, какой он теперь, каким он стал за последние месяцы.Этого Фила знает только она. А ведь настанет день, когда ей придется расстаться с ним. Она не имеет на него права, она только любит его. Они могут отнять его у нее, когда им вздумается. Ее отражение в зеркале заколебалось и пропало в тумане радужного цвета, и внезапно слезы потекли по ее щекам.