Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 168

Наступило молчание. Над фильдеперсом, думал мистер Куорлз, начинается кожа – гладкая, плотно обтягивающая крепкую, с нежным изгибом плоть. Ласкать и, лаская, ощущать ласкающее прикосновение шелковистой кожи к кончикам пальцев; сжимать пальцами упругую плоть. Даже укусить. Как круглая чаша, как ворох пшеницы.

Вдруг ощутив на себе его взгляд, Глэдис одернула юбку.

— На чем я остановился? – спросил мистер Куорлз.

— «Более возвышенным предметам», – прочла с листа Глэдис.

— Гм. – Он потер нос. – Для меня – запятая – увы – запятая – это спокойствие всегда оставалось недостижимым – точка с запятой – слишком велика моя первая восприимчивость. Точка. Низвергнутый с башен слоновой кости – запятая – где обитает Мысль, – он произнес эту фразу с упоением, смакуя каждое слово, – запятая – в прах обыденного существования – запятая – я прихожу в отчаяние – запятая – я теряю душевное равновесие и не способен снова подняться на мою башню.

Он встал и беспокойно зашагал по комнате.

— В этом – моя беда, – сказал он. – Я слишком восприимчив. У глубокого мыслителя не должно быть ни темперамента, ни нервов. Он не имеет права быть стра-астным.

Кожа, думал он, упругая плоть. Он остановился позади ее стула. Маленький треугольник вьющихся волос, обращенный острием вниз, к спинному хребту. Он положил руки ей на плечи и склонился над ней.

Глэдис посмотрела на него снизу вверх так дерзко, торжествующе.

— Ну? – спросила она.

Мистер Куорлз нагнулся ниже и поцеловал ее в шею. Она захихикала.

— Как вы щекочетесь!

Его руки ощупывали всю ее, скользили вдоль ее рук, сжимали ее тело – тело всего вида, всего женского пола. Индивидуальная Глэдис продолжала хихикать.

— Бесстыдник, – сказала она, притворяясь, что отталкивает его руки. – Бесстыдник!

XXI

— Месяц назад, – сказала Элинор, когда их такси отъехало от вокзала на Ливерпуль-стрит, – мы были в Удайпуре.

— Это кажется неправдоподобным, – согласился Филип.

— Десять месяцев путешествия прошли как один час в кино. Вот банк. Я начинаю сомневаться: а действительно ли я уезжала? – Она вздохнула. – Довольно неприятное чувство.

— Разве? – ответил Филип. – А я к нему привык. Мне всегда кажется, что до сегодняшнего утра ничего не было. – Он высунулся в окошко. – Не понимаю, для чего люди ездят смотреть Тадж-Махал, когда есть собор Святого Павла. Какое чудо!

— Да. Белый и черный камень – просто замечательно.

— Похоже на гравюру. Вдвойне произведение искусства. Одновременно архитектурный памятник и старинная гравюра. – Он откинулся на спинку сиденья. – Порой я сомневаюсь: было ли у меня когда-нибудь детство, – продолжал он, возвращаясь к предыдущему разговору.

— Это оттого, что ты никогда о нем не думаешь. А для меня многие воспоминания детства реальнее, чем эта улица. Но это потому, что я постоянно думаю о нем.

— Пожалуй, – сказал Филип. – Я очень редко вспоминаю. Вернее, почти никогда. Всегда столько дела и столько мыслей о настоящем.

— У тебя отсутствует религиозное чувство, – сказала Элинор. – К сожалению.

Они проезжали по Стрэнду. Две маленькие церквушки тщетно старались защититься от подавляющего их Дома Австралии. Во дворе Королевского колледжа группа юношей и девушек сидела на солнышке, ожидая профессора теологии. У главного входа «Гейети» уже стоял хвост; афиши анонсировали четырехсотое представление «Девушки из Биаррица». Рядом с «Савоем» по-прежнему, как и перед отъездом Филипа, продавались со скидкой ботинки – 12 шиллингов 6 пенсов за пару. На Трафальгар-сквер играли фонтаны, скалились львы сэра Эдвина Лэндсира, и любовник леди Гамильтон стоял вознесенный к облакам, точно святой Симеон-столпник. А позади черной от копоти колоннады Национальной галереи все так же бились всадники Уччелло, Рубенс похищал своих сабинянок, Венера смотрелась в зеркало, и среди ликующего хора ангелов Пьеро в волшебно-прекрасном мире рождался Иисус.