Помоги мне умереть - Наталия Лирон Страница 169

Радио, стоящее на холодильнике, настроенное на «Эрмитаж», негромко мурлыкало джаз. Мультики были выключены – Мишка уснул, и я принесла лёгкое одеялко из комнаты.

— Мам, я умру? – Егор бросил лук в сотейник и посмотрел на меня.

Вопрос был простым и сухим, словно он спрашивал о том, что купить в магазине по дороге из художки. Перепуганный ребёнок. Бледный с покрасневшими глазами, огромными как блюдца.

На мгновение я застыла с одеялом в руках, рефлекторно стиснула челюсти, а потом заставила себя улыбнуться и аккуратно положила одеяло на спящего ребёнка и стала неспешно расправлять, легко кивая старшему:

— Конечно, куда ж ты денешься! Теперь давай грибы. Лет через восемьдесят. Лучше через девяносто. Через сто – это, конечно, перебор, а вот через девяносто – в самый раз.

— Через девяносто мне будет сто шесть, – он тоже невольно улыбнулся, – почти сто семь.

— Отлично! – я села за стол и снова взялась за маленький картофельный нож. – Согласись, почти сто семь – прекрасный возраст, чтобы умереть!

— Мам, – Егор замялся, – слушай, а ты можешь сама сказать и Даньке, и бабушке про рецидив, ладно? А то я этих охов-вздохов совсем не хочу.

— Скажу, конечно, – легко согласилась я, предвкушая два тяжёлых разговора.

Больше говорить было некому.

— А ты… не хочешь с Гулей повидаться? Или написать…

— Нет, – резко ответил он.

— Егор, – я стругала грибы и остановилась, – я видела, как ты рисуешь её.

— А мне казалось, это не слишком заметно. – Он потупился.

— Ещё как заметно, – парировала я, – ты, конечно, не ребёнок, так и я уже давно взрослая. Это же просто невозможно.

Ещё с того момента, как мы вернулись из Израиля, я видела, как он понемногу снова берётся то за карандаш, то за кисть.

Он рисовал наброски, эпизоды – мочку уха с серёжкой, локоны волос, руки, пальцы с наивным колечком в виде цветочка, плечи, ключицы.

Как-то раз я ему намекнула, что, может быть, неплохо снова увидеться с Гульбахор, объяснить всё, она человек широкой тёплой души и наверняка поймёт его, но он сделал вид, что не понял, о чём речь, и быстро перевёл разговор на другую тему. Потом я намекнула ещё раз, когда увидела все эти нарисованные локоны-ключицы-запястья, он огрызнулся и сказал, что сам знает. Больше я не лезла.

И вот теперь спросила снова, раз у нас всё начистоту.

— Я думал об этом, но каждый раз боялся, мало ли что, – сын горько усмехнулся, – вот и добоялся. Сейчас-то уж точно ничего говорить не буду. Да и она, скорее всего, уже забыла меня.

— А если нет? – Я поставила на огонь большой сотейник с овощами и грибами.

— Ну допустим, – с силой выдохнул он, – позвоню я ей сейчас. И что скажу? «Привет, Гульбахор, давно не виделись, я тебе наврал, что еду учиться в художественную академию, на самом деле у меня был рак. А сейчас чёртов рецидив». Да?!

— Егор…

— Ну что «Егор»? Думаешь, это то, что мечтает услышать каждая девушка? – Все овощи были уже порезаны, и он, сидя на стуле, комкал в руках бумажную салфетку.

— Нет, – спокойно ответила я.

Он понуро опустил голову, а потом отвернулся в окно, скрывая слёзы.

Молчали. Из радио Этта Джеймс обречённо пела о невозможной любви. Я снимала с картошки кожуру быстро, в три приёма, р-раз, два… и снова. И снова.

— Мам, – Егор обернулся, хотел что-то сказать, но посмотрел в миску, – ты почистила весь пакет, мы столько не съедим.