220 метров - Евгения Овчинникова Страница 18

— Давай, Костян!

— Не боись, пацан, читай! – закричали с площади.

Костик наконец выдавил из себя хриплое:

Мы!

Коллектив!

Человечество!

Масса!

И замолчал.

— Довольно маяться! – прошептала его мать. Она волновалась, прижимала руки к груди. – Довольно маяться!

Но Костик не слышал подсказки.

— Довольно маяться! – заорала Лена из-под помоста.

— Довольно маяться… – неуверенно повторил Костик и снова замолк.

— Маем размайся! – прошептала суфлерша, Костя не услышал.

— Маем размайся! – проорала Лена снизу. На помосте и на площади засмеялись.

— Маем размайся! – повторил Костя, и дальше дело пошло бодрее.

В улицы!

К ноге нога!

Всякий лед

под нами

ломайся!

Тайте

все снега!

Первого мая

пусть

каждый шаг… каждый шаг…[2]

Костик затормозил, всхлипнул, и с помоста раздался протяжный рев.

Зрители сочувственно захлопали. Кто-то сказал снисходительно:

— Ну, все равно молодец.

Аплодисменты окончательно расстроили Костяна. Он сбежал вниз и, оттолкнув протянутые руки матери, забрался под помост и забился в угол, размазывая по лицу сопли и слезы. Наверху сменились выступающие, и программа шла дальше своим чередом.

Лена подползла к пацану и протянула платочек, – по случаю праздника он, свежий и отглаженный, лежал в кармане. Но Костя оттолкнул руку с платочком и, дрыгая ногами, заревел в голос.

Лена до сих пор помнила щемящую жалость и желание помочь. Она несколько раз протягивала Косте платок, но он отмахивался, причем с такой силой, словно хотел ударить Лену. Она видела, что сейчас ему плохо и грустно и ему нужно помочь, но он так расстроился, что сам не понимает, что помощь ему нужна. В свои пять лет Лена любила помогать – маме, воспитателям, детям в саду, и вот теперь – Костику.

Мать все это время уговаривала его вылезти и протягивала руку, но тот в своем горе ни на что не обращал внимания. Он перестал реветь, но по-прежнему игнорировал и Лену, и мать. Поэтому та залезла под помост и проползла на коленях до Костика, отчего по ее капроновым колготкам побежали стрелки. Она схватила Костика за руку и без лишних слов потащила к лестнице. К этому времени митинг закончился, и они втроем – Лена, Костик и его мама – вылезли из-под помоста и наткнулись на расфуфыренных конторских работников. Естественно, Лене тут же влетело за испачканные куртку и колготки, и вместо чая и торта в конторе мама потащила Лену домой, чтобы отмыть.

В большой деревне было две пятиэтажки, называли их «розовым» и «желтым» домами. Лена с мамой жили в розовом доме, и скоро оказалось, что Костик живет в соседнем желтом. Утром по дороге в сад Лена с мамой иногда сталкивались с Костиком и его мамой – широкой и хмурой, с шаром рыжих волос вокруг головы. Она тащила его за руку, а Костик выкручивался и канючил:

— У-у-у-у, не хочу-у-у-у.

Чтобы было жалобнее, он не вытирал ни слезы, ни сопли, и на мокром лице раздувались прозрачные носовые пузыри. Мать с досадой останавливалась, вытирала их рукавом и тащила сына дальше. Выть Костян не переставал. Лена каждый раз его жалела и говорила об этом своей матери, а мама ограничивалась короткими «ага» и «угу».

Когда они проходили мимо, его мать почему-то задирала голову и зло смотрела на Ленину, а та начинала поправлять Лене волосы или воротничок.

Лена с мамой жили вдвоем, и в садике ее дразнили за это.