Верхние и нижние - Галина Калинкина Страница 190

Счастье – найти свою и успокоиться. И понимаешь, как ценно мгновение, когда впервые взял её за руку, впервые ощутил её волосы на своём виске, коленки, уткнувшиеся тебе в бедро. Ощутить и запомнить, задержать, зная, что ничего из того может не повториться, но с тобой случилось одно из лучших событий земной жизни – ты полюбил женщину. Ось мира переместилась из казарм, больничной палаты, грибного леса, осквернённой церкви в тесноту театральной антресоли, вымеренную Господним аршином, как нарочно приготовленную, чтобы в полутьме и вдали от посторонних глаз уместились в той тесноте двое ещё не привыкших, но не могущих друг без друга.

Ртищеву казалось, «голова фараонши» через зеркало следит за ними. Хотелось спрятать свои мысли, но прятать и скрывать мысли так утомительно в нынешние времена. Сейчас идёт то самое восхитительно обновившееся время, которого многие ждали, а немногие просили пройти мимо, зная, что заденет всех. В том времени приходится таить своё с ним несовпадение, опускать глаза, когда не можешь разделить с ликующими их восторга. Ему незачем бороться с ними – какое ему дело до мировой победы коммунизма? И он пытался их не замечать, разделяя течения жизни разными руслами: ему – старицей, им – в новую реку. Но они настаивают: отшельничать, не будучи монахом, жить в молчании – не выйдет. Чтобы не утонуть, нужно плыть вместе с ними или выбираться на берег и уходить в степь, в лес, в тайгу. Они присвоили его город, его песни, его книги, они объявили некоторых героев прошлого своими героями. А те вовсе не за подобные идеалы боролись и погибали.

Ликующие посягают на его свободу, память, мысли. Они запросто заточают человека в казармы, морят голодом и жаждой, протыкают штыком, дырявят ноги пулей, словно доску гвоздём. Нынешние ликующие реформаторы в своём неприкрытом цинизме омерзительнее гнусного Жёлудя, растлевающего невинную душу. У этих мерзости непоправимо масштабнее.

«Почему тысячи офицеров оставлены в живых?» Такой вопрос он может задавать себе, вышедшему из Красных казарм. Направлявшемуся в казармы вопрос о смерти не приходил в голову. Учёт, регистрация, перепись бывших офицеров, упорядочивание – вот тот максимум, что он мог предположить до, но не после. Почему их оставили в живых – снова и снова он задаётся вопросом. Не пришло время массовой бойни? У кого-то рука дрогнула? Костёр не готов? Их собрали, подкопили, подготовили к казни, но не вышел указ, зачитываемый на городской площади у эшафота, который окружён рядами горожан – следующих жертв? Нет отмашки, нет сигнала? Подоспей к той неделе острый инцидент, произойди подходящий случай, отыщись сакральная жертва, и ворота в арке Алексеевского юнкерского училища не разомкнулись бы.

Почему их оставили в живых? «И разошлись все по домам», – так сказано в Евангелии. Заточение кончилось счастливо по чистой случайности.

Если оправдываться перед их судом, как теперь принято в письменных показаниях: за совершённое мною… А что «совершённое»? В чём оправдываться? Ему даже придумать нечего, нечем себя оговорить. Он не меньше других любит свою землю, он не бежит с неё. Но он не признаёт красный инкубатор, он просто другой. И в чём его вина – в инакости? За свою мирную натуру упрекаем он с обеих сторон. Осознание управляемости смерти, пример, явленный ему – а вернее им, офицерам, – в Красных казармах, окончательно отодвинул его от идеалов победителей. Социалисты прямо заявляют, что их интересует не истина, не справедливость, а факт господства. Они молятся абсурду и насилию, он – Творцу всего видимого и невидимого.