Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 193

— Дансинг!

Его отец рассмеялся.

— Ах ты плутишка! – сказал он. – Ты ведь, кажется, сказал, что умеешь читать.

— Но они действительно танцуют, – возразил мальчик.

— Да, но слово все-таки не то. Попробуй-ка еще раз.

Маленький Фил снова взглянул на удивительное слово и долго рассматривал картинку. Но фокстротирующая парочка не помогла ему.

— Динамо, – сказал он наконец в отчаянии. Это было единственное слово, начинающееся на «Д», которое пришло ему в голову.

— А почему не динозавр, если уж на то пошло, – насмешливо сказал отец, – или долихоцефал, или дигиталис?

Маленький Фил был глубоко оскорблен: он не выносил, когда над ним смеялись.

— Попробуй еще раз. Не гадай, а попробуй на самом делепрочесть.

Маленький Фил отвернулся.

— Мне надоело, – сказал он.

Он не любил делать то, что ему плохо удавалось, – это уязвляло его гордость. Мисс Фулкс, которая верила в обучение посредством разумных убеждений и при разумном согласии обучаемого (она была еще очень молода), читала ему лекции о его собственной психологии в надежде на то, что, поняв свои недостатки, он избавится от них. «У тебя ложная гордость, – говорила она ему. – Ты не стыдишься быть тупицей и невеждой. Но ты стыдишься делать ошибки. Если тебе что-нибудь не удается, ты предпочитаешь совсем этого не делать, чем делать плохо. Это неправильно». Маленький Фил кивал головой и говорил: «Да, мисс Фулкс» – очень разумно и таким тоном, точно он действительно понимал, что от него требуется. Но он все-таки продолжал не делать того, что сделать было трудно или что плохо удавалось ему.

— Мне надоело, – повторил он. – Хочешь, я нарисую тебе что-нибудь? – предложил он, снова повернувшись к отцу и пленительно улыбаясь. Рисовать он был всегда готов. Он рисовал хорошо.

— Нет, спасибо. Лучше почитай мне, – сказал Филип.

— Но мне надоело.

— А ты постарайся.

— А я не хочу стараться.

— А я хочу. Читай.

Маленький Фил разразился слезами. Он знал, что слезы – непобедимое оружие. И на этот раз слезы, как всегда, подействовали. Элинор, сидевшая на другом конце комнаты, подняла глаза от книги.

— Зачем ты доводишь его до слез, – сказала она. – Ему это вредно.

Филип пожал плечами.

— Если ты думаешь, что это правильный метод воспитания… – сказал он с горечью, не оправдываемой обстоятельствами, с горечью, накопившейся за несколько недель молчания и сдержанной враждебности, вопросов и упреков, обращенных к самому себе. Теперь эта горечь вырвалась наружу по первому и ничтожному поводу.

— Я ничего не думаю, – сказала Элинор холодным, жестким голосом, – я просто не хочу, чтобы он плакал. – Маленький Фил зарыдал с удвоенным рвением. Она позвала его и посадила к себе на колени.

— Поскольку он имеет несчастье быть единственным ребенком, следовало бы постараться не баловать его.

Элинор прижалась щекой к волосам мальчика.

— Поскольку он единственный ребенок, – сказала она, – почему бы с ним и не обращаться как с единственным?

— Ты безнадежна, – сказал Филип. – Пора нам уже осесть на месте, чтобы ребенок мог наконец получить разумное воспитание.

— А кто займется разумным воспитанием? – спросила Элинор. – Ты? – Она саркастически рассмеялась. – Через неделю тебе это так надоест, что ты либо покончишь с собой, либо удерешь с первым аэропланом в Париж и вернешься только через полгода.