Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 219

«Замечательная женщина, – гласил приговор Джона Бидлэйка, – но слишком любит фиговые листки – особенно поверх рта».

На самом деле Рэчел Куорлз просто никогда не забывала, что она – христианка. Она удивлялась, как это люди могут обходиться без религии. Но, с грустью признавала она, многие без нее обходятся. Почти вся знакомая ей молодежь. «Наши дети как будто говорят на другом языке», – пожаловалась она как-то одному из своих старых друзей.

В Марджори Карлинг она нашла человека, говорившего на одном с ней наречии.

— Боюсь, что она покажется вам немножко занудой, – предупредил ее Филип, когда он объявил о своем намерении уступить свой флигель в Чэмфорде Уолтеру и Марджори. – Но вы все-таки будьте с ней помягче. Она этого заслуживает, бедняжка: ей пришлось далеко не сладко. – И он рассказал историю Марджори.

Выслушав, его мать вздохнула.

— Вот уж не ожидала, что Уолтер Бидлэйк окажется таким, – сказала она.

— Но в таких случаях никогда не знаешь, чего ожидать. Случается то, что случается. Люди тут ни при чем.

Миссис Куорлз ничего не ответила. Она думала о том времени, когда она впервые обнаружила, что Сидни изменяет ей. Изумление, боль, унижение…

— И все-таки, – сказала она вслух, – я бы никогда не подумала, что он сознательно сделает кого-нибудь несчастным.

— А кто подумал бы, что он сделает несчастным самого себя? Ведь, по существу говоря, он ничуть не счастливее Марджори. Может быть, в этом его главное оправдание.

— И кому все это нужно? – вздохнула его мать.

Миссис Куорлз посетила Марджори, как только та переехала.

— Навещайте меня почаще, – сказала она на прощание. – Вы мне нравитесь, – добавила она с неожиданной улыбкой, которая тронула бедную Марджори до глубины души: Марджори редко нравилась людям. Ее горячая любовь к Уолтеру была вызвана прежде всего тем, что он один из немногих проявил к ней интерес. – Надеюсь, это взаимно, – закончила миссис Куорлз.

Марджори покраснела и пробормотала что-то невнятное. Она уже обожала миссис Куорлз.

Рэчел Куорлз говорила вполне искренне. Марджори нравилась ей: ей нравились даже те недостатки, из-за которых другие считали ее такой занудой. Тупость Марджори она воспринимала как доброту и незлобивость, отсутствие у нее чувства юмора – как признак серьезности. Ей нравились даже интеллектуальные претензии Марджори, даже те глубокие или поучительные замечания, которыми та прерывала свое многозначительное молчание. Миссис Куорлз видела в них несколько смешные проявления подлинной любви к добру, истине и красоте, искреннего стремления к самосовершенствованию.

При их третьей встрече Марджори рассказала миссис Куорлз всю свою историю. Миссис Куорлз отнеслась ко всему рассудительно, по-христиански.

— В таких случаях на чудо нечего рассчитывать, – сказала она, – не существует патентованных средств от несчастья. Только старые скучные добродетели, терпение, смирение и все прочее, только старый источник утешения и силы – старый, но не скучный. Нет ничего менее скучного, чем религия. Но молодежь обыкновенно не верит мне, когда я им это говорю, хотя им всем до смерти надоели джаз-банды и танцы.

Обожание, которое Марджори с первого же раза почувствовала к миссис Куорлз, усилилось еще больше, – усилилось настолько, что миссис Куорлз стало даже стыдно, точно она обманом выудила что-то у Марджори, точно она играла какую-то лживую роль.