Запертый сад - Сара Харди Страница 23

— Да все коттеджи в поместье давно не ремонтировали, – сказала Джейн, оттирая под краном пригоревшую сковородку.

— И что, это дает Рэйнам право не тратить на них ни пенни? Томпсоны больше полувека проработали на эту семью.

Но у Рэйнов ведь не осталось денег, подумала Джейн. Она помнила, как еще в ее детстве продавали фермы, принадлежавшие поместью, как закрылись оукборнские конюшни, как распахали поле для игры в поло, а местная пивоварня выкупила паб. Пока все это распродавалось, ее мать с болью в голосе вспоминала былое величие и красоту Оукборн-Холла. Теперь в деревне судачили о том, что поместье не протянет и десяти лет.

Она сказала:

— Во время войны Элис Рэйн и сама жила в одном из этих коттеджей, смотрела за отцом. У него был полиомиелит.

— Небось ее коттедж был получше, чем у Томпсонов.

— Да, – согласилась она. – Но по слухам, в Большом доме неладно. Сэр Стивен вернулся с войны другим человеком.

— А кто вернулся тем же?

— Думаю, там дело похуже.

— И что? Он опасен? Для себя? Для других?

— Этого не скажу, может, и так. Говорят, он целыми днями просиживает у себя в комнате и ничего не делает.

— Разве аристократы не всегда так живут?

— Джонатан. Ты раньше не рассуждал так примитивно. Ты ведь сам все время говоришь, сколько бед наделала эта война. Только потому, что он богатый – был богатым, – тебе на него наплевать.

— Что ты придираешься! Полмира теперь не в своем уме. Если он нездоров, пусть обратится ко мне. Хотя не очень-то тут поможешь. По мне, так ему еще дьявольски повезло: некоторые вернулись домой и обнаружили, что вся благодарность за то, что они рисковали душой и телом, – это промозглая дыра вместо жилья, золотушные дети и отсутствие работы.

Он уткнулся в «Ланцет», а Джейн пошла запирать кур.

Она не торопилась в надежде, что Джонатан отвлечется на медицинские статьи и ей удастся избежать еще одной лекции о здравоохранении, жилищных условиях и образовании, какие должны быть в стране, достойной своих героев[6]. «А ведь мой муж, – подумала она, загоняя расквохтавшуюся курицу, – как раз один из этих героев».

«Умоляю тебя, не геройствуй!» – просила она, когда Джонатан отбывал во Францию в 1940 году. Она точно знала, о чем думал ее муж на той вокзальной платформе, где толпились сотни мужчин – испуганные, воодушевленные, застывшие – все до одного беззащитные. И она сказала: «Ты не можешь спасти их всех. Но если ты вернешься, то сможешь быть отцом нашим детям. И мужем мне».

Он пообещал не геройствовать. Но что это значило в военной повседневности – она не знала. Когда она спрашивала про Дюнкерк или про лагерь, он говорил только, что надо оставить позади прошлое и строить прекрасный социалистический мир. Но Джейн уже устала ждать, когда наступит эта лучшая жизнь – она все больше казалась фантазией людей, обездоленных войной.

Прошлая война тоже многих обездолила. Именно этими словами думала она о своих незамужних подругах, когда шла под венец в церкви в день своей свадьбы, держа в руках собранный в саду букет ландышей, а эти женщины улыбались ей, искренне и великодушно, – сильные, энергичные женщины, которым так нужны были любовные объятия. Но после 1918 года мужчин осталось мало, приходилось сражаться с жизнью в одиночку.

И все-таки, сказала она себе, запирая курятник, из зла тоже иногда выходит добро. Ее лучшая школьная подруга сейчас преподает в классической гимназии, другая – старшая медицинская сестра в большой лондонской клинике, а самая способная из соучениц работает в Кембридже, исследует ожоги.