Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 23

Опять вернулась – он переполз к дереву, оперся спиной, видно, пытался одной рукой бидон взять, попить, да не смог – развернул, молоко в снег и ушло.

Бледный, белый, как тот снег, снова глядит на меня глазищами черными.

Ну что ты будешь с ним делать! Сердце в клочья разрывается, вспомнила я, что там Люська мертвая в сенях! И Гай за будкой! И мама раненая! И снова вскинула на него винтовку. Но, чувствую, слезы душат изнутри, не могу выстрелить, и все тут!

Пока он был далекой фигурой в прицеле – я и не задумывалась, нажала на курок, и все, а тут гляжу в глаза – и не могу.

«Вставай! – прикрикнула на него. – Быстро!»

Ругаюсь на себя внутри, мол, дура ты, Анька, беспросветная! Такая дура, что свет не видывал! А все равно помогаю ему встать.

Потиху-помалу поднялся он, высоченный, как каланча.

«Пошли! – я его здоровую руку себе на плечо положила. – Держись!»

Ну и потопали мы. Медленно. Хоть бы дойти засветло.

«Куда мы идем?» – голос у него чуть подхриповатый стал, то ли от холода, то ли от боли.

«К деду», – отрезала я.

А куда еще его было вести? Не домой же, к девчонкам маленьким!

Глава 4

До деда дошли уж впотьмах, я его почти волоком на себе тащила. Совсем ослаб, да и, видать, замерз сильно.

Первыми забрехали собаки, у деда их было две – Жулик и Куля. Тут и сам дед из-за деревьев неслышно объявился с ружьем.

Я тут же залепетала:

«Это я, дед Мирон, я, не стреляй».

«Анька? Ты, что ли?!» – он поверить не мог.

Солдат тот сухой щепкой в снег и повалился.

«А это кто с тобой? Что это? – он разглядывал в сизых сумерках серую шинель. – Это что, немец?! Сдурела ты, Нютка, что ли?!»

«В дом, деда, в дом пошли, – что-то мне стыдно стало, – все там обскажу. Хватай его, а то у меня уж сил нет».

В дедовом доме пахло всегда вкусно – дымными поленьями, звериными шкурами, что на полу лежали, всякими терпкими травами, висевшими под потолком, мазями и еще чем-то неуловимым – теплым лесным духом. Дед любил чистоту и порядок, поэтому вещи обретались на своих местах. Он никогда не курил, как другие мужики, говорил, что сильно нюх отбивает, а нюх у него был будь здоров! Не хуже другого зверя!

Затащили мы этого парня в дом, сгрузили на лавку. Тот уже был без сознания.

«Рассказывай!» – потребовал дед Мирон.

«Может, ты его посмотришь сперва? У него плечо раненое».

А дед руки в бока упер и смотрит на меня исподлобья:

«Рассказывай, Нютка, в чем дело, не то я его прирежу в два счета».

Я знала, что он не шутит. И быстро начала рассказывать. Все как было – с того момента, как пошла Бурашку доить. И про Люську рассказала, и про маму раненую, и про то, как солдат этот меня в хлеву «не заметил», и про то, что автомата у него и не было, и про то, что это я его в плечо ранила.

«Ранила? А че ж не убила? Ты ж меткая! – дед был раздосадован. – И что теперь нам делать?»

Я молчала.

Он качал головой:

«Нютка-Нютка, дура-девка, что ж ты натворила-то? И партизанам его сейчас уже не отдашь – спросят, пошто в дом пустили? Отпустить – так не уйдет никуда, слабый больно. Убить если только…»

«Дед… – я взмолилась, – деда! Он же… пожалел меня тогда. Я правду говорю, если бы не он, то меня б уж на свете не было!»

«Ладно, – он подошел к парню, положил пальцы на шею, – сердечко-то трепыхается. Давай-ка разденем его. Да рассказывай, еще что было».