Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 236

Подойдя к двери, Филип услышал доносившиеся оттуда звуки и остановился, прислушиваясь. На его лице появилось выражение беспокойства, даже тревоги. Голос отца. А ему сказали, что отец один. Разговаривает сам с собой? Неужели он так плох? Филип собрался с духом, открыл дверь и немедленно успокоился: то, что он принял за помешательство, было всего лишь диктовкой для диктофона. Подложив под спину подушки, мистер Куорлз полусидел, полулежал на кровати. Его лицо и даже его лысина пылали и блестели, и его розовая шелковая пижама казалась продолжением этого лихорадочного румянца. Диктофон стоял на столике у постели; мистер Куорлз говорил в микрофон, которым оканчивалась гибкая приемная трубка.

— Истинное величие, – звучно говорил он, – обратно пропорционально немедленному успеху. Ах, вот и ты! – воскликнул он, оглядываясь на звук открывшейся двери. Он остановил механизм, повесил трубку и приветливо протянул руку. Самый обыкновенный жест. Но во всех его движениях была, как показалось Филипу, какая-то подчеркнутость, точно он находился на сцене. Его глаза лихорадочно блестели. – Как я рад, что ты приехал. Так рад, мой милый мальчик. – Он погладил руку Филипа; в его громком голосе послышалась дрожь.

Филип, не привыкший к такому бурному изъявлению чувств, смутился.

— Ну, как твое здоровье? – спросил он с деланной веселостью.

Мистер Куорлз покачал головой и молча сжал руку сына. Филип смутился еще больше, увидев, что на глазах у него выступили слезы. Как мог он ненавидеть его и сердиться на него!

— Ничего, это пройдет, – сказал он, стараясь подбодрить старика. – Тебе просто нужно немного отдохнуть.

Мистер Куорлз сжал его руку еще крепче.

— Не говори матери, – сказал он, – но я чувствую, что бли-изок конец.

— Какие глупости, папа. Ты не должен говорить так.

— Бли-изок, – повторил мистер Куорлз, упрямо качая головой, – очень близок. Поэтому я так рад твоему приезду. Я был бы так несчастен, если бы мне пришлось умирать, когда ты на другом конце света. Но когда ты здесь, я чувствую, что могу уйти, – его голос снова задрожал, – совсем спокойно. – Он снова сжал руку Филипа. В эту минуту он чувствовал себя преданным отцом, всегда жившим только для детей. Собственно говоря, таким он и бывал, время от времени. – Да, вполне спокойно. – Он вытащил платок, высморкал нос и в это время незаметно отер глаза.

— Но зачем тебе умирать?

— Нет, нет, – упорствовал Куорлз. – Я чувствую, что я умру. – Он действительно чувствовал это; он верил, что он умирает, потому что, по крайней мере, одна часть его души желала умереть. Осложнения последних недель сломили его; а будущее не обещало ничего хорошего. Безболезненно исчезнуть – это было бы лучшим разрешением всех трудностей. Он хотел, он верил; и, веря в приближение смерти, жалел самого себя как жертву и в то же время восхищался тем благородным смирением, с каким он покоряется своей участи.

— Но ты не умрешь, – повторил Филип, не зная, чем еще утешить его. Он был лишен дара экспромтом разрешать трудные эмоциональные задачи, с какими встречаешься в обыденной жизни. – Ты ведь… – Он готов был сказать: «Ты ведь ничем не болен», но вовремя сдержался, подумав, что этими словами он может обидеть отца.

— Не будем больше говорить об этом. – Мистер Куорлз говорил резко, выражение лица у него было недовольное. Филип вспомнил, что мать просила не противоречить ему. Он промолчал. – Бессмысленно спорить с Судьбой, – продолжал мистер Куорлз другим тоном. – С Судьбой, – повторил он со вздохом. – Тебе повезло, мой мальчик, ты нашел свое призвание с самого начала. Провиде́ние было благосклонно к тебе.