Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 269

XXXVII

Спэндрелл очень настаивал на том, чтобы они не откладывали своего посещения. Им просто необходимо послушать «Heilige Dankgesang eines Genesenen an die Gottheit in der lydischen Tonart»[76].

— Пока вы этого не услышали, вы не можете сказать, что хоть что-нибудь понимаете в жизни, – объявил он. – Эта музыка доказывает существование массы вещей – Бога, души, добра, – неопровержимо доказывает. Она единственное подлинное доказательство, которое существует на свете, – единственное, потому что Бетховен был единственным человеком, сумевшим выразить свое знание. Выдолжны прийти.

— С большой охотой, – сказал Рэмпион. – Но…

— Вчера я случайно узнал, – прервал его Спэндрелл, – что имеется граммофонная запись а-mоll’ного квартета. Я немедленно побежал и купил патефон и пластинки – специально для вас.

— Для меня? Зачем такая щедрость?

— Вовсе не щедрость, – со смехом ответил Спэндрелл. – Чистый эгоизм. Я хочу, чтобы вы услышали и согласились со мной.

— Но зачем?

— Затем, что я верю вам и, если вы согласитесь, я поверю самому себе.

— Ну и человек! – насмешливо сказал Рэмпион. – Вам бы перейти в католицизм и завести себе духовника.

— Но выдолжны прийти. – Он говорил очень серьезным тоном.

— Только не сейчас, – сказала Мэри.

— Да, не сегодня, – подтвердил ее муж, удивляясь при этом, чего это Спэндреллу приспичило. Что с ним такое? Откуда такие жесты, слова, такое выражение глаз… Он страшно возбужден. – Сегодня у меня бесконечно много дел.

— В таком случае завтра.

«Впечатление такое, точно он пьян», – думал Рэмпион.

— А может быть, послезавтра? – сказал он вслух. – Мне это было бы гораздо удобнее. Ведь не улетит же на это время ваш патефон.

Спэндрелл рассмеялся своим беззвучным смехом.

— Он-то не улетит, – сказал он, – а я могу улететь. Вероятно, послезавтра меня уже не будет.

— Вы нам не говорили, что уезжаете, – сказала Мэри. – Куда?

— Кто знает? – ответил Спэндрелл, снова смеясь. – Я знаю одно: что здесь меня не будет.

— Ну что ж, – сказал Рэмпион, с любопытством следя за ним, – тогда я приду завтра.

— Что это с ним такое? – спросил Рэмпион, когда Спэндрелл распрощался с ними и ушел.

— А что? Я не заметила в нем ничего особенного, – ответила Мэри.

Рэмпион раздраженно махнул рукой.

— Ты не заметила бы и Страшного суда, – сказал он. – Неужели ты не видела, что он с трудом сдерживает возбуждение? Как придерживают крышку кастрюли с кипящей водой. А его театральный смех. Он вел себя как раскаявшийся злодей в мелодраме…

— Но разве он ломался? – сказала Мэри. – Или ты думаешь, что он валял дурака для нашего удовольствия?

— Нет, нет. Он был вполне искренен. Но когда человек находится в положении раскаивающегося мелодраматического злодея, он неизбежно начинает вести себя именно как раскаивающийся злодей. Это делается помимо его воли.

— А что он такого сделал, что ему нужно раскаиваться?

— А я почем знаю? – нетерпеливо сказал Рэмпион. Мэри всегда считала, что он каким-то сверхъестественным, волшебным чутьем знает решительно все. Ее вера иногда забавляла и радовала его, а иногда раздражала. – Что я, по-твоему, духовник Спэндрелла, что ли?

— Да чего ты, собственно, кипятишься?

— Ты бы лучше спросила, – сказал Рэмпион, – как тут можно не кипятиться? Конечно, легко сохранять душевное равновесие, когда живешь все время с закрытыми глазами, в каком-то полусне. Тогда как если бы люди все время бодрствовали – Господи ты Боже мой! – они бы только и делали, что били все время от злости посуду. – И он большими шагами направился в мастерскую.