Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 289

— Собаки забавные, – уверил его Риверс. – Они глупые и умеют говорить только гав-гав. А Бимбо умеет говорить много всего, правда? Мама, пи-пи, папа, киса. А собачки не умеют. Только гав-гав.

Он по очереди изобразил, как лают ищейка и карликовый шпиц, а напоследок взвыл – заунывно и смешно. В перерыве между всхлипами ребенок неуверенно засмеялся.

— Вот и славно, – сказал Риверс. – Бимбо смеется над глупенькими собачками. Над всеми собачками, что не умеют говорить, а только лают.

Тут малютка рассмеялся от души.

— А теперь мы с Бимбо прогуляемся, – продолжал Риверс.

Он встал и понес внука по коридору.

— Здесь живет дед, – сказал он, открыв первую дверь. – Боюсь, ты не увидишь ничего интересного.

Следующая дверь была приоткрыта, он прошел в комнату.

— А это мамина и папина комната. Вот шкаф с маминой одеждой. Правда, приятно пахнет?

Он втянул носом воздух. Ребенок последовал его примеру.

— «Le Shocking de Schiaparelli» – продолжал Риверс. – Или это «Femme»? В любом случае все они служат одной цели: секс, секс и еще раз секс. Вот что движет миром, и как это ни печально, милый Бимбо, ты сам в этом убедишься очень даже скоро.

Он нежно потерся щекой о шелковистые волосики на детской головке и прошел к зеркалу на двери в ванную – большому, в полный рост.

— Нет, ты только погляди на нас, – окликнул он меня.

Я подошел и встал рядом. Мы отражались в зеркале, двое усталых согбенных стариков, а на руках у одного из них – божественно прекрасный младенец.

— Подумать только, – сказал Риверс, – когда-то мы все были такими. Все начинается со сгустка протоплазмы, способного лишь поглощать и перерабатывать пищу. Потом ты превращаешься в такое вот существо. Нечто почти сверхъестественно чистое и прекрасное.

Он вновь прижался щекой к детской головке.

— Затем приходит трудное время прыщей и полового созревания, после чего ты на пару лет становишься Праксителем. Со временем Пракситель набирает лишний вес, у него начинают выпадать волосы, и следующие лет сорок ты постепенно деградируешь, превращаясь в ту или иную разновидность человека-гориллы. Ты – тощая горилла, я – разновидность с кожаной мордой. Еще бывает горилла – успешный бизнесмен, похожая на детскую попку со вставными зубами. Что касается женской разновидности – жалких старух с нарумяненными щеками и орхидеями на груди… Нет, о них лучше не говорить, даже не думать.

Ребенок у него на руках зевнул, опустил головку деду на плечо и закрыл глаза.

— По-моему, можно отнести его в кроватку, – прошептал Риверс и направился к двери.

— Так порой бывает их жаль, – задумчиво произнес он через несколько минут, когда мы стояли, глядя сверху вниз на детское личико, принявшее во сне выражение ангельской безмятежности, – просто невыносимо. Они не знают, что их ждет. Семьдесят лет засад, ловушек, предательств и обмана.

— А еще – радостей, – вставил я, – радостей и восторгов, порой переходящих в экстаз.

— Как же без этого, – согласился Риверс, отходя от кроватки, – приманка-то нужна.

Он погасил свет, тихонько прикрыл дверь и начал спускаться вслед за мной по лестнице.

— Всевозможные радости жизни. Секс, вкусная еда, власть, комфорт, обладание, жестокость. Только в наживке спрятан крючок, а если нет – стоит ее схватить, и тебе на голову упадет кирпич, или выльется ведерко птичьего клея, или что там еще приготовил небесный шутник.