Другие американцы - Лайла Лалами Страница 29

— Хочешь, я прочту тебе?

— Что? А, да, конечно.

Мама взяла мой телефон.

— Это от Андреа. «Прости, что не могу быть с тобой сегодня, но…» А как прочесть остальное?

— Надо разблокировать телефон.

— Скажи мне пароль.

— Не надо, я прочту потом. Мы почти приехали.

Вслед за сестрой я въехала на территорию кладбища Роуз-Хиллс, проехала вниз по идеально ухоженным дорожкам к участку Сидар-Крест-Лоун. Рядом с парковкой росла дубовая роща, на деревьях шелестела свежая весенняя листва. За рощей лужайка спускалась в долину, покрытую ярко-зеленой травой, хотя весна стояла засушливая.

— Какое огромное, – прошептала мама, глядя на могилы, которых было и вправду бесконечное множество. Потом она закрыла лицо руками и заплакала.

Я потянулась к маме через перегородку, разделяющую сиденья, и коснулась ее колена. Все-таки странно, я так легко плачу, когда смотрю «Маленький домик в прериях»[16] или когда слушаю Умм Кульсум[17]. А теперь у меня стоял комок в горле, ныло сердце, но при этом ни слезинки. Что со мной? Почему я не могу горевать, как все остальные?

Я сидела рядом с мамой, ждала, когда у нее хватит сил открыть дверь машины и выйти. Тарек и Сальма уже ждали нас, он в черном костюме, она в синей рубашке и длинной юбке до щиколоток. Близнецы были в торжественных нарядах, которые обычно надевали на школьные концерты. А мама с головы до ног была укутана в белое. Вдовий белый цвет. Цвет одиночества. Цвет скорби. Мы пошли по тропинке к могиле, и звук наших шагов нарушил тишину, царившую в этой части кладбища. Садовник, выпалывавший сорняки, остановился и уставился на нас.

Сальма повернулась ко мне.

— Ты не забыла шарф?

— Нет, конечно. – Я полезла в сумочку, но шарфа в нем не было. – Кажется, я оставила его в машине. Схожу за ним.

Сестра вытащила из своей сумки синий шарф.

— Ты что, привезла запасной? – удивилась я.

— На всякий случай.

Несколько человек ждали нас у могилы. Мои тетя и дядя из Калвер-Сити, двое кузенов, друзья Сальмы и Тарека и еще трое-четверо незнакомцев. В земле зияла в ожидании могила. Потом привезли гроб, и имам повернулся лицом к востоку, прикрыл уши ладонями и призвал верующих к молитве. «Аллах велик, – пропел он, – Аллах велик!» При этих словах дядя и Тарек встали вместе с другими мужчинами спереди, а мне вместе с мамой, сестрой и всеми остальными женщинами пришлось остаться сзади.

«Именем Аллаха всемилостивейшего и милосердного», – начал имам. У него был красивый баритон, но когда он читал Фатиху[18], то доходил почти до ноты «фа», зеленовато-голубой. Слова молитвы, когда-то знакомые, как старая колыбельная, давались нелегко. В последний раз я ходила на праздничную службу, когда мне было шестнадцать. Поездка закончилась очередной ссорой родителей в машине на обратном пути.

Священнослужитель в длинных одеждах, произносящий молитву, вряд ли растрогал бы отца. Но, думаю, само кладбище Роуз-Хиллс ему бы понравилось. Повсюду росли ивы, воздух был чистым и свежим, а земля под ногами казалась мягкой. Лазурные птицы гонялись друг за другом по лужайке. Хорошее место, чтобы немного отдохнуть. Голос имама вернул меня к действительности. Он пел молитву в честь Пророка, молитву за упокой души умершего и молитву за души живых.

Потом гроб опустили в могилу, и отца не стало.