Контрапункт; Гений и богиня - Олдос Хаксли Страница 295

«Ладно, я пойду», – сказал наконец я.

Рут поймала мою руку.

«Пожалуйста, не уходите», – взмолилась она, меняясь на глазах.

Беспокойство сменила трепетная улыбка обожания. Губы приоткрылись, глаза засияли. Она точно вдруг вспомнила, кто я такой – ее раб и предназначенный судьбой синебородый повелитель, ради которого она приняла двойную роль искусительницы и священной жертвы. А завтра, если вернется мать, будет слишком поздно. Спектакль окончится, театр закроют по приказу властей. Теперь или никогда. Она сжала мою руку.

«Я вам нравлюсь, Джон?» – почти неслышно прошептала она.

«Конечно, нравишься», – жизнерадостно ответил я звонким, бодрым голосом вожатого скаутов.

«Так же сильно, как мама?»

«Что за глупый вопрос! – изобразив добродушное нетерпение, увильнул я. – Твоя мама нравится мне, как взрослая, а ты…»

«Как ребенок, – горько заключила она. – Точно это имеет значение!»

«А разве нет?»

«В таком смысле – нет».

Когда я спросил, в каком смысле, она, многозначительно сжав мою руку, ответила:

«Ну, когда кто-то нравится».

И вновь посмотрела на меня этим своим взглядом. Наступило неловкое молчание.

«Я лучше пойду», – сказал наконец я и, высвободив руку, продекламировал стишок, который чрезвычайно веселил Тимми: – Добрых снов, спокойной ночи, пусть клопы едят вас не очень.

Шутка ухнула в тишину, точно чугунная болванка. Рут смотрела на меня все тем же томным взглядом, который я нашел бы смешным, если б не испугался до смерти.

«Так вы не хотите пожелать мне спокойной ночи по-настоящему?» – спросила она.

Я наклонился и хотел символически клюнуть ее в лоб; внезапно ее руки обвились вокруг моей шеи, и уже не я ее целовал, а она меня, сначала в правую скулу, затем, прицелившись получше, в уголок рта.

«Рут!» – возмутился я, но не успел я сказать что-нибудь еще, как она с неловким упрямством поцеловала меня вновь, прямо в губы.

Я вырвался.

«Зачем ты это сделала?»

Она вспыхнула, сияющие глаза стали еще больше, прошептала: «Я люблю вас», отвернула голову и уткнулась лицом в подушку, рядом с медведем.

«Ну все, – сурово заявил я, повернувшись к двери. – Больше никогда не приду пожелать тебе спокойной ночи».

Кровать скрипнула, босые ноги прошлепали по полу; когда я взялся за дверную ручку, Рут уже стояла рядом и тянула меня за рукав.

«Извините, Джон, – бессвязно забормотала она, – пожалуйста… Я сделаю все, что вы скажете. Все…»

И вновь эти по-собачьи преданные глаза, без малейшего намека на искусительницу. Я потребовал, чтобы она вернулась в постель, и сказал, что смилуюсь над ней, если она будет хорошо себя вести, в противном случае…

С этой неопределенной угрозой я ее покинул. Пошел в свою комнату, смыл с лица помаду, затем вернулся по коридору к лестнице и направился в библиотеку. На лестничной площадке я чуть не столкнулся с Генри, который вынырнул из коридора, ведущего в его крыло.

«Что новенького?» – бодро начал я, но увидел его лицо и ужаснулся.

Пять минут назад он весело загадывал загадки, а теперь превратился в дряхлого старика, бледного, точно труп, хотя далеко не столь безмятежного. Его глаза и горькие складки у губ выражали невыносимое страдание.

«Что-то случилось?» – взволнованно спросил я.

Он молча покачал головой.

«Вы уверены?» – настаивал я.

«Это Кэти звонила, – безжизненным голосом произнес он. – Она не приедет».