Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 36

— Как поживает ваш отец? – спросил он меня.

— Он в добром здравии, – ответил я. – Милостью Аллаха.

— Передавайте ему поклон от меня.

— Если на то будет воля Аллаха.

Еще через несколько шагов меня остановил серебряных дел мастер.

— Какой у тебя хороший кафтан, – съязвил он, вынув изо рта палочку лакрицы и сплюнув в лужу по правую руку от себя. – Осторожнее, не запачкай, если вдруг придется заняться настоящей работой.

— Если он тебе так нравится, просто скажи, – рассмеялся в ответ я. – Я тебе его продам.

Свернув за угол на пути к дому, я увидел пекаря.

— Мустафа, – попросил он, – не поможешь мне с этим грузом?

— Конечно! – Я поднял корзины и поставил их на его тележку.

Откуда ни возьмись появился мальчишка-попрошайка.

— Всего монетку, дядя! – обратился он ко мне.

— Беги своей дорогой, – ответил я.

Я закрыл за собой дверь дома и прошел прямо во дворик. Мать оторвалась от желтой ткани, натянутой на раме. Ее игла замерла в воздухе, а мизинец изящно поддерживал натяжение нити. Мама сидела, вытянув ноги перед собой. У нее были девичьи стопы – маленькие и тонкие, а подошвы ног приобрели оранжевый цвет от многолетнего пользования хной. Рядом с ней стояли кувшин с водой и тарелка фиников, последних в летнем сезоне.

— Мир тебе, – сказал я.

— И тебе мир, сын мой.

Я налил себе воды из кувшина, наслаждаясь вкусом лимонных долек, плававших в нем.

— Отец уже дома? – спросил я, садясь напротив матери.

— Он и не уходил, – ответила она. – Он в своей комнате, спит.

Это известие меня опечалило. Когда-то отец был самым усердным человеком в доме – вставал до утренней молитвы, работал над письмами и договорами, а потом встречался с судьями и клиентами до вечера. Но в последнее время его дни становились все короче, а сон – все длиннее. Мне казалось, что в какой-то мере я виноват в том, что он всегда был погружен в меланхолию, и хотелось сделать что-нибудь, чтобы встряхнуть его. Может, купить ему новый шелковый плащ? Или еще одну пару кожаных тапочек?

— А где мальчики? – спросил я.

— Наверху, на крыше, – ответила мать. – Ты сегодня рано вернулся.

— Таможенник в кои-то веки соизволил прийти вовремя, – ответил я.

Его только недавно назначили на должность, и он еще не успел научиться, как некоторые его коллеги, откладывать все дела в ожидании взятки. Но об этом я матери не сказал. Как и отец, она не любила слушать о моих торговых делах.

— Что ты шьешь? – спросил я.

— Пояс для дочери Мусы, – ответила она.

Муса был нашим давним соседом – сапожником по ремеслу и сплетником по призванию. Он никогда не отходил от своей лавки на углу, но каким-то образом всегда видел, как ребенок крадет краюху хлеба, женщина тайком выходит из дома или проповедник покупает кувшин вина. Он слышал все о ссорах между братьями, о взятках судьям и о тайных любовницах. А еще он мог учуять малейший запах огня в очаге в дни поста на Рамадан. Когда я был маленьким и часто нарушал многочисленные правила, установленные отцом, я боялся его, но теперь, повзрослев, стал презирать.

— Она скоро выходит замуж, – сказала мать.

— Кто? – спросил я.

— Я же говорила. Дочь Мусы. Этот пояс – к ее свадебному платью. А ты? Ты когда женишься?

Я взял с тарелки финик и откусил от него кусок, но тут заметил, что мать внимательно, даже пытливо смотрит на меня. Я привык видеть в ее глазах теплый свет, но сейчас они глядели на меня холодно, в упор. Неужели она прослышала о моем недавнем визите в красный дом на краю города? Нет, этого не могло быть. Я бывал там всего раза два или три по настоянию одного из моих поставщиков, который приезжал из аш-Шавийи с превосходной пшеницей и старался воспользоваться всеми видами развлечений, которые были в Аземмуре. В отличие от отца, я не был наделен несгибаемой силой воли, поэтому ходил вместе с этим поставщиком. Но я хотя бы был скрытен. Если, конечно, кто-нибудь – может быть, даже наш сосед Муса – не заметил меня и не сообщил об этом отцу. Это был бы еще один жестокий удар, нанесенный ему блудным сыном. Вдруг я ощутил уверенность в том, что я и был причиной последнего приступа меланхолии моего отца, и стыд наполнил меня отчаянием.