Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 36

Ели мучную затирку со шкварками, бульбу с маслом и солью.

Налил дед три стопки – себе, маме и… мне.

До слез проняло. Эта стопка значила, что я больше не числюсь в детях. Пить спиртное дозволялось только взрослым. А значит, у меня и права взрослых. И ответственность тоже. Мама закивала – добро, мол.

Я долго выдохнула, зажмурилась, поднесла ко рту… от первого глотка все нутро будто зажглось, чуть эта дрянь обратно не запросилась, но я еще раз выдохнула и допила остаток.

Дед одобрительно покряхтел. Посидели, повспоминали сестричку нашу. И все старались не плакать.

Дед засобирался домой, а мы его уговаривать взялись, чтобы на ночевку оставался, но он ни в какую. Я-то понимала почему – немец у него в хатке живой, коли не сбег. Не ровен час, случится что, партизаны нагрянут – надо идти.

А у меня в голове муть водочная, тогда я впервые ее попробовала – все каким-то странным кажется. И то ли плакать хочется, то ли смеяться – не пойму.

«Пошли, Нютка, проводишь меня, а ты, Марыська, ложись, пусть заживает скорей. Я через пару дней зайду, гляну. – Он потрепал по макушке Яську и Дашку. – Пока, мелюзга. – А на Варьку глянул строго: – Ты теперь среди детей за старшую, так что слушайся маму да Нюту, поняла?»

А я уж как бы и не ребенок вроде.

«Поняла, дед Мирон, – она его обняла, – ты только приходи скорее».

«Приду».

Проводила я деда до калитки, поглядела, как уходит он в темнеющий лес, но не затревожилась – знала, что зверье его не тронет, потому как он – свой, житель леса.

Потом зашла обратно в дом, смотрю – ботинки стоят. Те, в которых мы с Люськой по очереди в школу ходили. А теперь…

То ли водка свое дело сделала, то ли что, рухнула я на пол как подкошенная, притиснула к себе ботинки эти и лежу с ними на холодном полу, обнимаю. Люська, Люсенька, сестричка…

Я открыла шкатулку – Ксюшка аж ахнула. И достала оттуда старую-старую карточку.

— Вот, – передала ей, – осторожно только.

На фотографии было все наше семейство Бондарей – это мы в сороковом году в город ездили, отец возил на рождественскую ярмарку, там и сфотографировались.

Внучка держит старую бумагу в руках, смотрит на меня, потом пальцем тычет:

— Бабуль, это вот ты, да?

— Да, – я смотрю вместе с ней на фото – там стоит невысокая девушка, за отцом, сидящим на стуле, смотрит в объектив немного испуганно. А сразу за мамой стоит Люська – выше меня, краше, с толстой косой на плече. Волосы у нее были, конечно, роскошные. На фотографии ей пятнадцать, а для меня она останется навсегда шестнадцатилетней. Так странно снова видеть ее черты. Я порой думаю – как бы она постарела? Как могла бы прожить свою жизнь?

— Красивая, – Ксюшка проводит по фотографии пальцем, – а это Варя?

— Угу, она стоит рядом со мной, а рядом с Люсей – Даша. Ну и на коленях у родителей маленькая Ясенька.

Внучка глядит черными глазищами чуть с укором:

— Ты мне раньше эту фотографию не показывала.

— Я ее никому раньше не показывала, нашла случайно уже после смерти мамы и спрятала. Даже сестрам не сказала. Так и сохранила.

Мы обе замолчали и посмотрели в окно, за которым было по-январски темно. И дребезжал ранней оттепелью вечер.

Смогу ли я рассказать ей все? Наверное, нет.

Мы еще немного посидели, помолчали, странное это было чувство. Внучка моя – девочка чуткая, поняла, что сегодня я больше ничего рассказывать не стану. Поэтому она тихо встала, подошла, поцеловала в щеку: