Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи Страница 37

— Ты до сих пор птенчик? Голый маленький птенчик?

— Не голый, – ответил я и повернулся, чтобы показать свой плащ Супермена. – Я быстрее пули. Мощнее локомотива.

— Что это?

— Я не знаю.

— Чем она кормит тебя прямо изо рта?

— Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградом, орехами, вишнями.

— Вишни. Вишни. Я могла бы всю жизнь есть одни вишни. Что там еще?

— Мне можно лежать перед камином. Брюшком к огню, спиной к огню.

— Что такое камин? Что такое огонь?

— Твое собственное солнце. Оно так близко, что можно дотронуться.

— Я хочу собственное солнце. Хочу, чтобы рабыня кормила меня вишнями прямо изо рта.

— И она приглядывает за мной, даже когда я один.

— Никто не может тебя видеть, когда ты один.

— Она повесила Глаз на моей кровати.

— Что за глаз? Чей глаз?

— Она может меня видеть, но я не вижу ее. Хотя я знаю, что она смотрит. Я знаю, что она меня любит.

— Мне не нравится, как это звучит.

— Иногда она разговаривает со мной через Глаз. «Тама, положи это». «Тама, не ешь это». «Тама, используй свою коробку».

— Тама – это кто?

— Я.

— Нет, это не ты.

— Тама – мое имя.

— Твое имя.

— Мое имя. Она и другое говорит. «Кто самый умный мальчик на свете? Кто самый лучший мальчик?»

— И кто это? Кто это?

— Это я.

— Кто сказал?

— Она сказала. Она говорит так через Глаз. И фотографирует меня на свой телефон, выкладывает в интернет, и люди в Америке, Японии, Германии и Вене тоже говорят, что я самый лучший мальчик.

— Люди сидят в вене?

— Везде. По всему миру. Я – мем. Я – гифка. Я в тренде. Я – вирус.

Тогда сестра попятилась, и мне захотелось клюнуть себя, и я сказал:

— Не такой вирус, – но она посмотрела на меня левым глазом, и в горле у нее клокотал звук, который означал: «Держись от нас подальше, подальше, подальше, это наши владения, тебе здесь не рады».

Еще некоторые сороки увидели меня и присоединились к сестре, выстроились вдоль границы и стали прохаживаться взад-вперед. И топорщили перья, чтобы казаться больше, чем на самом деле. Щелкали клювами, выгибали шеи, расправляли крылья. Так уж заведено в дикой природе. «Больной, больной, больной, – кричала сестра. – Не трогайте его, не впускайте его». С дерева слетели остальные птицы из стаи, моя семья, мои родичи, они запрокидывали головы, раскрывали клювы и голосили: «Кто этот больной чужак? Кто он и почему пытается вторгнуться к нам вместе со своей болезнью? Мы не знаем его, не хотим знать его, не пустим его».

— Я не болен, – сказал я. – Посмотрите на меня.

Вперед пробрался отец и застрекотал:

— Он не болен. Посмотрите на него. Ясные глаза. Блестящие перья. Упитанный.

— Должно быть, это виноград, и орехи, и вишни, – сказала сестра. – Кусочки яблок. Кусочки абрикосов. Которыми рабыня кормит его изо рта.

— Что за сказки ты ей рассказывал? – задал вопрос отец, разгуливая вдоль границы.

— Она меня спрашивала, – сказал я.

Он устремил на меня сперва один красный глаз, потом другой.

— Не говори с ней. Не прилетай на верхушку нашего холма в человечьей одежде, не забивай ее голову историями про рабынь и вишни. Мы забыли тебя. Ясно? Ты даже не воспоминание. Даже не призрак.

И все они повернулись ко мне спиной.

Помню, когда я вернулся, дом показался меньше. Я мяукнул, пролезая через кошачью дверь, и вырвавшийся из горла звук показался неестественным после разговоров с родней, но Марни была на переднем выгоне, кормила овец. Черноволосая королева, которой служил троном грузовик, она ехала на нем, и из прицепа сыпался ячмень, ячменный след лентой тянулся от изгороди к изгороди, а все овцы бежали следом, стуча копытами по мерзлой земле, колеса грузовика были громадными и черными, и если бы Марни хотела раздавить Роба, то могла бы это сделать, – но он отсутствовал.