Хрустальные города - Евгения Овчинникова Страница 57

— Зачем вы поливаете холм? – спросил Максим.

— Дак горку заливаю! Чтоб дитям кататься! – ответил дворник. – Ты чего не в школе?

— Прогуливаю, – признался Максим.

— А-а-а, – протянул дворник. – Я тоже прогуливал. Теперь горки заливаю.

Максим рассмеялся и постоял еще немного, посмотрел, как вода поедает белое полотно снега и как темное пятно растет и ползет, спускаясь, по склону. Потом он развернулся и, чувствуя, как медленно промокают не предназначенные для снега ботинки, побрел в сторону школы.

Он успел к математике и остался на английский, чтобы не злить училку пропусками – он и без этого нахватал хилых троек. Не отрываясь от окна, досидел до конца уроков.

— Пойдем погуляем? – предложил он Насте.

Та замотала головой:

— Мне на юннатку бежать. Тимон заболел.

— Это который сурикат?

— Угу.

Он проводил ее до юннатки, потом написал учительнице Кати, что сестра останется на продленке до пяти, и пошел бродить по городу. Потеплело, но снег не таял. Низко висело серо-жемчужное небо. Снегоуборщики тарахтели тут и там, люди в касках и с пуповиной страховки сбрасывали с крыш снег. На углу мигала огнями скорая, в нее грузили полного пожилого мужчину. Фельдшер и врач держали пострадавшего под руки, а он прыгал на одной ноге.

Город словно распахнулся, показался Максиму изнутри. Голуби на карнизах нахохлились. По льду Фонтанки летели снежные змейки. Бюст Маяковского со снежными беретом и воротником строго смотрел на прохожих. Улицы – идеальные, свежие, замкнутые друг на друге линии.

Ближе к вечеру по тротуарам потянулись родители с детьми на санках и ватрушках. Все направлялись в сторону Таврического. «Кататься на горке», – догадался Максим.

Он зашел в булочную, сел у окна и съел пирожок с капустой, запивая горьким кофе. Тут, в булочной, Максим почувствовал, как с его плеч сваливается, оттаяв, тяжесть, накопившаяся за год. Стало легче. Могло быть и лучше, но так тоже хорошо. Он выбрался из кокона тесной теткиной комнатки, где они втроем сидели друг у друга на головах.

Максим закрыл глаза и подышал, разглядывая себя со стороны. Он заново рассмотрел свое лицо с большим носом и высоким лбом, темные волосы до плеч, грудь с волосками, живот, руки и ноги. Он открыл глаза и вернулся в собственное тело. Не фантомом, бегущим впереди себя в мыслях о Кате, ее уроках, не в постоянной тревоге, как сэкономить и как успеть сделать домашку, а в своем теле, где было спокойно. Он больше не суетился, не несся из школы на работу, не сидел на кухне до ночи за уроками.

Без пяти пять Максим вспомнил о Кате и со всех ног припустил к ее корпусу. Потом они зашли в магазин, ужинали, делали уроки – ежедневная суета. Но сегодня Максим смотрел на нее сверху, суета перестала разрывать его.

Несколько следующих дней, пока снег не начал таять и оставлять грязные лужи, Максим бродил по городу, ощущая себя здоровее и свободнее. Но в коммунальной комнате его новая вселенная болезненно сжималась до половины обеденного стола, выделенного теткой под уроки. Он впервые физически ощутил, какая комната тесная и неудобная, заставленная старой мебелью, как неловко тетке переодеваться при нем и при Кате – она или уходила в ванную, или пряталась за шторой. Он по-новому посмотрел на башни газет в коридоре, ободранные косяки, щели в полу и несчастный унитаз с нестираемой оранжевой полосой. Соседи тоже лишились флера романтики и оказались самыми обычными мужчинами, женщинами, стариками и старухами со своими бесконечными нерешаемыми проблемами. Это было невыносимо, и Максим вырывался, сбегал из дома и бродил по улицам даже ночью. Тетка, не вылезавшая из дежурств, не замечала изменений – к счастью для Максима, сейчас он не мог бы объясняться.