Мемуары мавра - Лайла Лалами Страница 65

— Эррера! – воскликнул мой хозяин. – Как я рад тебя видеть! Когда ты приехал?

— Только сегодня вечером. В пути было много задержек из-за дождя.

Они долго расспрашивали друг друга о делах и обсуждали здоровье и болячки, прежде чем Эррера спросил, что нового в лавке.

— У меня есть шелк, лен, тафта, – сказал Родригес. – Немного саржи превосходного качества. И я только что купил этот прекрасный хлопок из Индий. Видишь, какой он мягкий?

— Сколько ты за него хочешь?

— По двадцать за рулон.

— Это грабеж!

— В Саламанке ты продашь его вдвое дороже.

— Ты же бывал в Саламанке, верно? Никто там столько не заплатит.

— Конечно же заплатят. Такой хлопок привозят только из Мексики. Ты все распродашь еще до Пасхи.

— Что-то я сомневаюсь, жулик ты эдакий. Впрочем, давай, возьму небольшой отрез, а завтра дам тебе ответ.

— Эстебан, с чего это ты занялся уборкой? Принеси сеньору Эррере образец.

Поскольку Родригес никогда прежде не владел рабами, а я не бывал в рабстве, наши взаимоотношения строились на импровизации. Он устанавливал правила: «Всегда проверяй заказ!», потом менял: «Не вздумай трогать заказы!» Иногда он интересовался моим мнением о товарах, которые закупал, но, если я начинал советовать без спроса, велел мне молчать. Сегодня он мог быть обходительным и нетребовательным, а на следующий день – взыскательным и жестоким. Я обнаружил, что не могу позволить себе даже небольшого отклонения от маршрута при исполнении своих заданий, чтобы посмотреть на закат над Гвадалквивиром: любой миг задумчивости или праздности неизменно вызывал вопросы и внушения.

Я пытался найти утешение в молитве и обращался к Создателю единственным известным мне способом. Однажды я пал ниц за прилавком, обратившись на восток, к Мекке, в послеполуденной молитве, прося Аллаха спасти меня.

— Помоги мне найти дорогу домой, – шептал я. – Помоги мне, о всемилостивейший.

Вдруг я ощутил на шее тяжесть испанского сапога и умолк. В следующий миг мое лицо, оцарапанное о кирпичный пол лавки, врезалось в кувшин из Малаги.

— Встань, мавр, – приказал Родригес, продолжая при этом давить каблуком мне на шею.

По моим волосам и щекам текла кровь.

— Встань! – повторил он, но я не мог пошевелиться из-за пульсирующей боли в голове. От пинка в бок я согнулся пополам, а потом оказался на коленях, когда Родригес рванул меня за воротник рубашки. Избиения продолжались с такой утомительной частотой, что я перестал молиться и вместо этого перешел к молчаливому общению с Аллахом.

По вечерам, когда я приходил домой с Родригесом и видел, как дети бегут приветствовать его, я вспоминал о матери, которая всегда выходила, стоило мне закрыть за собой голубую дверь отчего дома. Она всегда ставила греться воду для молитвенного омовения. «Помедленнее», – иногда просил я, когда она лила ее мне на руки. Или: «Сегодня вода слишком горячая, мама». Теперь меня поражало, что когда-то я мог жаловаться на такие мелочи. Когда я входил в чулан за кухней, меня никто не приветствовал. Никто не вставал, чтобы сказать, что ко мне заходил сосед, или спросить, почему я пришел домой позднее обычного, или выбранить за то, что снова забыл принести хлеб из пекарни. Никто не обнимал меня, и мне некого было обнимать.

Через некоторое время даже торговля утратила свою привлекательность. Покупки и продажи, которые я всего несколько лет назад считал своим призванием и ради которых нарушил волю отца, перестали меня радовать. А с утратой интереса я перестал и заботиться о товарах, которые покупал мой хозяин, не испытывая более восторга от получения новых товаров и не замечая, если при пересчете доставленного число не соответствовало заказу. Хозяин начал называть меня ленивым, глупым, гнусным мавром, лишенным чувства долга. Он купил другого раба, мужчину из Анголы, и сказал, что поселит его в лавке, чтобы тот не стал таким же изнеженным и испорченным, как я, спавший в чулане за кухней.