Шесть дней в Бомбее - Алка Джоши Страница 69

Едва взглянув на меня, мама развернулась, направилась к примусу, наложила в тарелку дала и роти макки ки – мои самые любимые блюда. Потом, словно больную, подвела меня к столу и усадила. Пододвинула поближе стул, опустилась рядом и сказала:

— Рассказывай!

* * *

Так же она поступала, когда девочки в школе дразнились, что отец не так уж сильно меня любил, раз уехал. Или когда старшая медсестра больницы в Калькутте сказала, что от меня одни проблемы. Я ни слова не успевала проронить, а мама уже понимала, что что-то меня расстроило.

Горло сжало до боли. Я рассказала маме, что Мира скоропостижно умерла. Передала слова настоятельницы и свои сомнения. Что, если я перепутала дозу? Или забыла в палате пузырек с морфином? Как я могла так поступить?

Мама слушала, нахмурившись, и чем дольше я рассказывала, тем глубже становились морщины у нее на лбу. Потом она накрыла мою руку своей.

— Мне жаль, что твоя подруга умерла.

— Ой, мам! – Я обняла ее.

Она знала, как сильно я буду скучать по Мире. В последние шесть дней я только о ней и говорила. От одного слова «подруга» что-то вырвалось у меня из груди, что-то, что я надеялась там схоронить. Мира в самом деле стала моей подругой. Показала мне ту свою сторону, о которой знали лишь немногие. До больницы она писала, участвовала в выставках и варилась в своих собственных мыслях. А прикованная к постели, вынуждена была успокоиться, переосмыслить свою жизнь и поделиться с кем-то воспоминаниями, сомнениями и сожалениями. Я оказалась рядом и охотно выслушивала ее. Шесть дней оказались словно резиновыми, растянулись в целую жизнь. Казалось, мы знали друг друга много лет.

Мама обняла меня и стала укачивать, как в детстве, когда я разбивала коленку, когда у меня выпадал зубик или ломалась кукла. Я принимала ее утешения, пока не выплеснула все свое горе – по крайней мере, на время. Я знала, что боль накатывает волнами, так было у родственников пациентов, которых нам не удавалось вылечить. Наверное, и муж Миры чувствовал то же самое.

Наконец, мама разжала руки. Покопалась в лоскутках ткани на столе и одним из них вытерла мне щеки. Затем отломила кусочек кукурузного роти, макнула в дал и сунула мне в рот.

— Поешь!

Я с усилием проглотила. Всегда была послушной дочерью. После ухода отца я поняла: маме нужно, чтобы я выполняла все ее просьбы и не создавала лишних проблем. У нее не было денег, чтобы отправить меня в монастырскую школу, как в свое время сделали ее родители, индийцы из среднего класса. Я училась в бесплатной государственной школе. Дома мама учила меня английскому, заставляла читать вслух учебники кройки и шитья и поправляла произношение, чтобы я говорила как англичанка, а не как индианка. Слова «прорезные карманы», «брюки-палаццо» и «наметка» я выучила раньше, чем поняла, что они означают. И вот благодаря урокам матери я выиграла стипендию в частной монастырской школе. Когда мама решила, что мне нужно записаться на курсы медсестер, я тоже послушалась.

Хоть у меня и не было аппетита, кукурузный роти мне понравился. Мамина стряпня всегда отражала ее настроение. Когда она была счастлива, карри у нее получался просто пальчики оближешь. Когда же мама расстраивалась, злилась или ругалась с клиентами, у нее все подгорало, выходило пересоленным или переперченным. Я уже знала, что завтрашний ужин в рот взять не смогу.