Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 8

— Ксень!

Я вздрогнула.

В дверях стояла бабушка, смотрела настороженно и строго:

— Нехорошо читать чужие письма!

Быстро положив письмо на место, я отодвинула шкатулку, мне стало стыдно:

— Да … ну что ты, я не читала, честно…

Я так увлеклась, что не слышала ни поворота ключа, ни хлопка двери.

— Нехорошо, – покивала головой бабушка.

— Да шкатулка стояла на машинке! Я не брала со шкафа! – я повысила голос – она обвиняла меня несправедливо, и хотелось оправдаться. – Ты, наверное, сама ее тут оставила, я же раньше видела все эти фотографии и формуляры, что тут такого? Я не знала, что нельзя трогать! Могла бы сказать.

Было обидно – я встала с дивана и хотела пройти мимо нее к себе в комнату, но бабушка остановила.

— Ладно, погоди, – она мягко положила мне руку на плечо, – да, кажется, я сама забыла поставить шкатулку наверх.

Пару мгновений мы просто смотрели друг на друга.

— Пойдем, – она кивнула в сторону кухни, а потом на диван, – и шкатулку прихвати.

1982 Анна

Видит бог, я старалась уберечь эту девочку.

Шкатулка стояла на подоконнике, и внучка то и дело поглядывала на нее. Она чуткая и умная, и мне не хочется ее обманывать.

В полном молчании мы съели по тарелке супа, не глядя друг на друга.

Сколько лет… сколько же лет прошло.

Ксюшка помыла тарелки, поставила чайник, достала чашки. Золото, а не ребенок, золото… его внучка.

Конец января, а за окном все метет и метет, метет и метет. Вздыхаю. Тот день был ясным и морозным. Предновогодний декабрь.

Засвистел чайник. Я сама встала и заварила нам хорошего ароматного чайку с листьями и сухими ягодами черной смородины.

Разлили по чашкам, достали печенье и монпансье.

Моя правильная девочка молчит, не торопит меня.

— Конец сорок первого года – самое начало войны, – я не узнаю свой голос, и мне кажется, что это говорит кто-то другой.

Выдыхаю, отпиваю чай.

Ксюшка оживилась, повернулась ко мне, подобрала ноги на стуле и положила подбородок на коленки.

— Мы же на хуторе жили, – перед глазами вставали давно забытые картины прошлого, наш добротный рубленый дом, строенный отцом и его братьями, – ближайшие соседи за пару верст, а следующие еще дальше. Вокруг болота.

— Это где-то на Полесье? – уточняет внучка.

— Да, ближе к Припяти, но и от Бреста не очень далеко, – воспоминания выстраиваются в ряд, разворачиваясь передо мной.

Ей интересно – в глазах огонечек.

— Беларусь к тому времени уже была оккупирована немцами, но к нам добраться было трудно. Можно было только летом, если жаркое, или морозной зимой.

— Почему?

— Так болота же… осенью и весной и думать нечего – пройдет только свой, кто тропки знает, а дороги все развозило, летом – если высыхало, то можно было проехать, ну и зимой – замерзало.

— Кошмар! – восклицает она. – Как же вы жили-то?

Я улыбаюсь:

— А хорошо жили, наши болота нас и спасали – в них все одно: хоть немцы, хоть советская власть – все могло затеряться. До нас все доходило последним. Отца уже в армию забрали, и остались мы на хуторе одни – мама, я и еще четыре сестры – шесть баб.

— Погоди… – она морщит лоб, – разве у тебя не три сестры? Теть Варя, теть Даша и теть Яся?

— Была еще и Люся, – я невольно передергиваю плечами.

— Люся? – удивляется она. – Людмила, как мама?

— Да, именно так, я твою маму в честь нее и назвала.