Да здравствует жизнь! - Софи Жомен Страница 82

— Который час? – спрашиваю я, еле ворочая языком.

— Четыре часа дня. С вами все хорошо?

Я неудержимо зеваю.

— Да… спасибо, что сообщили.

— Пойдемте, я вас провожу. Но сначала зайдем в отделение скорой помощи, я верну вам вещи вашей подруги. Ее одежду, – добавляет она, видя мое замешательство.

— Хорошо.

Я растерянно оглядываюсь. Люди, приехавшие раньше нас, все еще здесь. Этот приемный покой – действительно настоящее преддверие ада. Люди проводят здесь долгие часы в тоске и страхе перед неизвестностью, без еды, в твердом, как доска, кресле.

Медсестра ведет меня через главный вход, забирает мешок, похожий на мусорный, с вещами Фран, а потом мы долго идем длинными коридорами.

Сердце у меня сильно колотится. Даже не знаю, что я скажу Фран, потому что хоть я и сержусь на нее за то, что она меня так напугала, еще больше я сержусь на себя – потому что не заметила, как ей плохо.

— Она очень слаба, – говорит мне медсестра, когда мы входим в служебный лифт, – попытки суицида медикаментозными средствами серьезно нарушают работу организма, и ей придется остаться здесь еще на несколько дней. Но ее жизнь вне опасности.

— Спасибо…

— Это вы ее обнаружили?

— Да, когда пришла кормить кота, потому что она должна была уехать в командировку. Я действительно не знаю, в чем причина, не видела, как это произошло.

— Так часто бывает, – говорит она мне сочувственно, – никто так умело не скрывает свое состояние, как человек в депрессии.

Неужели я настолько слепа? У Фран не было абсолютно никаких симптомов депрессии, ни малейших, как и чего-то необычного в поведении, за исключением, может быть, того вечера, когда она выпила лишнего… Я чувствую себя полным ничтожеством. Не знаю, можно ли было это предотвратить, но я могла хотя бы сказать ей, что рядом, что она не одна.

— Не корите себя, – говорит мне медсестра, словно читает мои мысли.

Наверное, для нее в этой ситуации нет ничего нового.

— Вы сделали главное – оказались рядом в нужное время. Когда вашей подруге станет лучше, она вас поблагодарит.

— Мне не нужна благодарность, я…

Голос у меня срывается от рыданий.

— Я только хочу, чтобы она знала – она необыкновенная!

Медсестра отвечает мне улыбкой, и дверь лифта открывается.

— Вы сможете сказать ей это сами. Пойдемте, нам туда.

Мы идем еще по одному длинному коридору. В приемном покое ничем не пахло, а здесь стоит резкий запах лекарств: Бетадина, йода и дезинфицирующих средств, которые бьют в нос и вызывают тошноту.

Она останавливается перед одной из дверей, стучит и входит.

— Добрый день, мадам Бюисоннье. Здесь ваша подруга, и могу точно сказать: она счастлива, что вы вне опасности. Я вас оставляю, если что-то понадобится, зовите.

Она выходит, закрыв за собой дверь. И я остаюсь наедине с Фран.

На ней больничная рубашка из тех, у которых на спине разрез, а к левой руке тянется капельница. Мне странно видеть ее такой. Она бледна и выглядит очень хрупкой! Я все еще не могу поверить, что она такое сделала.

Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, не произнося ни слова. Может быть, она думает, что я сильно на нее сержусь, и это правда, но у меня нет ни малейшего желания читать ей мораль.

— Ку-ку…

Лицо у нее искажается, и она начинает плакать.

— О, Марни, я так жалею, что это сделала…