Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 83

«Дед… – в горле вдруг заклокотала горечь… ни глотнуть, ни вздохнуть, – дед…» – язык, будто неповоротливое бревно во рту.

«Терпи, милая моя, терпи, родненькая», – у него у самого слезы в глазах.

«Дед…» – дышать было невмоготу, в глазах помутилось, потемнело…

«Нют… Нютка…» – услышала я его голос уже издалека, когда, обессилев, валилась под лавку.

Я никому этого никогда не рассказывала, мне и сейчас это было вспоминать и странно, и трудно. А тогда казалось, что жизни дальше никакой просто нет, что путь мой прямо здесь и заканчивается.

Смотрю на Ксюшку – девочка моя, глядит глазищами карими огромными, с такими же пушистыми ресницами, как у Анджея, носик длинноват, как у него, но не портит ее совсем, правда, кожа оливковая, матовая, а он был белокожий. И темноволосая, как и Люся, как и он – только не кудрявая, так, легкая волна в волосах. Красавица моя, глядит-глядит, да спрашивать боится. Что же ответить ей?

Киваю и продолжаю:

— После того как дед Мирон меня тогда отхлестал по щекам, чтобы в чувство привести, да студеной водой напоил, мы с ним условились, что я пока про дитенка никому не скажу.

Он меня тогда настойкой отпоил, ночевать оставил, а наутро, когда мы позавтракали хлебом с простоквашей, я поднялась на чердак, хоть дед и отговаривал.

А там все про него и о нем… Книжка наша – старый Люськин учебник по русскому. Я повалилась кулем на топчан его жесткий, подушку обняла – она им пахнет. Лежу и думаю, хоть бы боженька меня забрал к нему, хоть бы сжалился. И такая тогда горячая моя молитва была, что казалось, вот-вот – и помру. И вдруг слышу – в животе у меня так слабенько – тюк. И еще разочек – тюк. Детка моя. Вроде рано еще совсем было, пузо-то только-только обозначилось, мне и посчитать было сложно – то ли три месяца, то ли четыре, но в одежке вовсе было не разглядеть, а дитя вон вишь как – просится, жить хочет маленький.

Я живот огладила, малютку угомонила, успокоила, мол, не боись, не стану я больше к боженьке стучаться.

Потом рукой слегка пошарила – то ли рядом с подушкой, то ли в ней что-то твердое, нащупала – достала. А это лялька. Да, та самая. Деревянная куколка, которую Анджей мне тогда подарить хотел, да я не взяла. Обняла я эту ляльку, обцеловала всю, будто мужа своего названого. Так и лежала незнамо сколько времени, пока день не развиднелся и дед Мирон ко мне наверх не поднялся.

Он мне тогда наказал – через каждые три дня к нему являться, хочешь не хочешь, а быть.

«Тебе, Нютка, щас одной оставаться никак нельзя, да и без работы тож, так что дома – чтоб без дела не сидела. И ко мне ходила, поняла?»

«Дед, – у меня мелькнула странная догадка, – може, это не так все, а? Може, живой он? Ты ж сам не видел поди?»

«Видел, – дед Мирон опустил глаза, – мы с Исайей и видели, иначе б говорить не стал».

Самая последняя ниточка надежды и рухнула. Я сникла.

«Образуется, Анюшка, образуется, – он погладил меня по голове, – знаю я, как тебе, сам там был, знаю-знаю. Чувствуешь ты, будто нутро тебе заживо жгеть. И не стерпеть. Так, чтоб совсем еще долго не пройдет, но тише станет. Знаю, что станет. А потом и вовсе заживет. Верь мне, я знаю».

Я верила. Хотела верить. Иначе не сдюжить мне совсем было.

«Мамке скажи, что батька дитяти – партизан залетный, был – да сплыл, убили его. Помнишь, Олесь у них в отряде был, чернявый такой, на лицо видный, так что сгодится отцом его сделать. Поняла? Правду… не нужна она, та правда, никому, слышь? Никому да ни к чему, только хуже будет, так что лучше ты, Нютка, помалкивай, – он тяжко вздохнул. – Давай, собирайся, я тебе кролей битых с собой дам, чтоб засветло домой дойти. Да через три дня – чтоб тута была. Это тебе мой наказ, слышишь?»