Лето в Российской империи - Дарья Кузнецова,Виктор Фламмер (Дашкевич),Игорь Евдокимов,Александра Лавалье,Тимур Суворкин,Дарья Эпштейн,Женя Гравис Страница 85

Илья уставился в окно тоскливым взглядом.

— Знаете, каково это – чувствовать себя вечным иждивенцем и должником? У меня ничего нет – ни средств, ни дома, ни хорошего образования. А дядя не уставал напоминать, что я живу исключительно благодаря его доброму расположению. Он прав, наверное, я совершенно никчемный человек, у меня нет никаких умений.

— Вы ведь помогали ему в делах?

— Как мог. Старался быть полезным. Бегал по мелким поручениям, разносил счета, даже уборкой занимался. Бесплатно, разумеется.

— Это почему же – разумеется?

— Ну, мне же надо было жилье отрабатывать. Так Георгий Павлович сказал…

«А хорошо Липкин устроился, – подумал Дмитрий. – Нашел себе бесплатную рабочую силу, которая знать не знает о своих правах и будет безропотно прислуживать по гроб жизни. Кто же знал, что гроб уже готов?»

— Илья Антонович, ваша каморка при всем желании не стоит тех денег, что вы за нее наслужили. Но оставим пока это. Куча людей живет в гораздо более тяжких условиях, чем ваши. Так что пошло не так? У вас с дядей случился конфликт?

— Да не было конфликта! Я лишь просил, чтобы он, чтобы…

На этих словах парень снова начал всхлипывать, и Самарин кивком указал ему на недопитую воду. Илья сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев, но пить не стал, лишь опустил глаза вниз и продолжил глухо:

— Он… пошутить любил, понимаете? Ну, так вроде по-доброму, только… Знаете, как он меня называл? Лапшой. Для макаронника, говорил, наружностью не вышел, не дорос. Да я бы стерпел, меня и так всю жизнь дразнят. Но он про маму… Что она, дескать, умела хорошо устраиваться и всю жизнь вешалась на шею мужчинам, а умерла все равно в нищете. А она… она любила меня!

Самарин помолчал. Чувства Ильи ему были отчасти понятны. Может, его мать не была, судя по всему, образцом добропорядочной женщины, но отношения с сыном у нее были теплые. Очевидно, что он все еще тоскует. А от такого человека, как Липкин, ждать сочувствия можно было так же усердно, как снега в июле. Но что же все-таки было в том письме?

— Я понимаю. Но все-таки давайте вернемся к письму…

— А… – Илья кинул рассеянный взгляд на конверт, лежащий на столе. – Я всего лишь хотел пошутить. Как он со мной. Жилец Алтынов съехал в апреле, уплатил до конца июня. С этой даты прошла почти неделя, а я знаю, как дядя щепетилен в денежных вопросах. Он не терпит, когда ему должны. Алтынов не оставил никаких адресов, где его можно найти. Если честно, я думаю, он вообще не собирался возвращаться.

— Почему?

— Он агент по ссудам. К нему наведывались разные люди, а в последние дни перед отъездом – гости не самой приятной наружности. Даже городовой приходил, а он же так просто не появился бы. Мне показалось, дела у Алтынова идут неважно, поэтому он и сбежал. В общем, я решил написать это письмо якобы от его знакомого и принести дяде. Он не очень деликатен в том, что касается частной жизни. Я рассчитывал, что он вскроет конверт в попытке узнать, когда же вернется жилец и оплатит долг. Так и вышло…

— Когда вы принесли ему письмо?

— Вчера около полуночи. Я принес бумаги, счета и туда же подкинул конверт. Это обычный порядок – если жилец в отъезде, вся корреспонденция на его имя хранится у дяди.

— Он был один, когда вы пришли?

— Нет, у него была соседка, Мария Андреевна, вдова. Она сразу ушла, как только я появился.