Другие американцы - Лайла Лалами Страница 87

Странно, что я совершенно не помнил этого происшествия; это случилось в тот год, когда умерла мама, и все, что тогда происходило в школе, слилось для меня в одно мутное пятно. Воспоминания о Норе сохранились из более позднего времени. Такие маленькие бриллианты, которые я прятал в тайной шкатулке: вот чуть задирается ее юбка, когда она садится за пианино на уроке музыки; вот она хохочет, запрокинув голову, вместе с Соней в кафе-мороженом; вот она стоит рядом со мной под зонтиком: волосы рассыпались по моей руке, мы ждем автобус, который отвезет нас на экскурсию в Биг-Бэр-Лейк.

— Он пропустил букву, – сказала Нора. – Даже не сумел правильно написать слово «чурка».

Это слово в Ираке я слышал почти каждый день. Черт, да я и сам его употреблял. За столом во время еды такие разговоры были обычным делом. Черный. Дух. Али-баба. Парень из моего взвода называл иракцев просто обезьянами и дикарями. Раньше я думал, если вообще думал об этом, что такое отношение – это одно из правил войны: мы должны расчеловечить врага, чтобы сражаться против него. Но теперь, когда я слушал ее рассказ, мне вдруг стало невероятно стыдно, и одновременно с этим во мне вспыхнул внутренний бунт. Нет, это не то же самое, я был уверен, что не похож на Эй-Джея.

— Жаль, что такое с тобой случилось, – сказал я, коснувшись царапины у нее на локте – след от нашей ночной прогулки.

— Помню, у нас были уроки по личной гигиене, – рассказывала Нора. – Учительница говорила о бородавках на гениталиях. И Эй-Джей вдруг сказал: «У моей мамы они появляются постоянно». Я просто охренела и повернулась к нему. Он показывал на уголок своего рта. «Вот тут», – сказал он. Я расхохоталась, не смогла удержаться. Я сказала: «Это не гениталии». После этого он возненавидел меня еще больше. А потом, через несколько дней после одиннадцатого сентября, он расписал мой шкафчик.

Неожиданно всплыло воспоминание.

— Меня он называл Джабба, – сказал я.

— Джабба?

— Джабба Хатт. Я был тогда толстым.

Даже теперь, много лет спустя, меня больно ранило это воспоминание. Я будто снова услышал голос Эй-Джея у себя за спиной на уроке алгебры. «Хо-хо-хо-хо, Джабба, Джабба».

— Как это гадко, – сказала Нора. Она выключила плиту и выложила на тарелку мясо, картофель и морковь.

— А ты есть не будешь?

— Я уже поела. Больше не хочу. – Она аккуратно полила мясо томатным соусом и поставила тарелку передо мной.

— Посидишь со мной?

Нора села напротив и смотрела, как я ем. У соуса был одновременно и знакомый, и необычный вкус. Я уловил в нем вкус паприки, а также тмина, петрушки и кинзы. Нежное мясо легко отделялось от костей.

— Потрясающе вкусно, – сказал я. – Отлично готовишь.

— Мне нравится твой оптимизм.

— Правда? – Я повернул ее руку и поцеловал ладонь.

— Это не я приготовила, – улыбнулась Нора. – Я не умею готовить. Во всяком случае, ничего такого сложного приготовить не могу. Это мама. Я пообедала с ней после слушания, и она дала мне еще еды с собой.

— Все равно очень вкусно.

Она взяла мою вилку и попробовала рагу.

— Потрясающе. Это ей надо было открыть ресторан, а не папе. – Она вернула мне вилку, подперла подбородок рукой и снова заговорила о судебном заседании. – До сих пор не могу поверить. Я просто онемела, а Эй-Джей все говорил, как он мне соболезнует и как ужасно, что произошел такой трагический несчастный случай. Так и сказал: «трагический»! А потом он протянул мне руку, и я пожала ее. Как ни в чем не бывало. Как будто он пришел в суд не для того, чтобы заплатить залог за своего отца. – Ее черные глаза смотрели пронзительно и вопрошающе. С этой прической – волосами, собранными в тугой пучок, – она вполне могла сойти за прокурора или адвоката. – А тем временем его папаша пытается представить все так, будто все это случайность. Вот так вот он случайно сбил человека, с которым враждовал много лет.