Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 89

Это был первый наш бой. Немцы в наступление шли продуманно, придерживая часть силы «на потом». Вот мы и глядели в прицелы – выискивали «резерв» и снайперов, офицеров, пулеметчиков. Наша задача была их убирать.

Сердце колотилось будто заячье, даже прицеливаться было сложно, я чувствовала, как покачивает меня мелко вместе с пульсом, от того и прицел ходит. И старалась дышать – медленно, размеренно, глубоко, как нас учили.

Я заметила в стеклышко офицера, он приподнялся во вражеском окопе… «Стреляй! – кричу себе мысленно. – Давай, стреляй!» И… не могу. Не могу, и все, палец на курке будто одеревенел. Не слушается, не движется.

Щелк… вижу, офицер тот доской хлоп… и нет его. Как так? Оглядываю себя. А рядом Оля лицом в землю лежит.

Я перепугалась, забыла всякую осторожность, метнулась к ней, трясу:

«Что ты? Что? Ранена? Куда?»

А она ко мне бледное лицо медленно поворачивает:

«Следующий – твой».

И тогда я поняла, что это она его застрелила.

Меня стыд разобрал, шепчу ей:

«Прости, прости…», и сама не знаю, почему и за что прощенья у нее прошу. И у нее ли.

«Мы с фашистами воюем, – говорит она шепотом, – для этого сюда и пришли. Слышишь, Нютка?»

Я ничего не ответила, только уткнулась опять в прицел – со смертью в гляделки играть. Каждая из нас знала, что на той стороне их снайперы так же нас выискивают, как мы их.

А помог мне в первый раз выстрелить убитый мной Сашко. Вспомнила я рожу его поганую, как ухмылялся он, таща меня в баньку, без разговоров и спроса беря, будто свое. Так и тут – думаю, идут они по нашей земле, без разговоров и спроса, беря, будто свое. Ан нет, ребятушки, не тут-то было!

Палец лег на курок, дыхание стало ровным, мелькнула в прицеле чья-то улыбка, борода… и щелк… отдача в плечо – нет бороды.

Все одно, как я ни старалась, а сразу после выстрела голова закружилась, замутило меня… вот-вот – и вывернет. Я, как и Оля, землице поклонилась, зажмурилась, лежу, лбом сырой холод чую, дышу. Покрутило меня маленько да и успокоилось.

Подружка моя боевая перекатилась, рядом легла, чувствую – плечо ее теплое, живое. Вот и легче.

«Порядок», – прошептала я и посмотрела на нее. Она только кивнула.

И там, на войне, мне стал сниться Анджей. Мне от этих снов было и горько, и сладко. Самым тяжким был сон про то, как он дочурку нашу Люсеньку на руках держит, и она его шею обнимает ручонками крохотными.

А на Новый сорок четвертый год, который праздновали вполголоса в блиндажах да маскировках, подошел ко мне Василий:

«Разрешите, Анна, вас на танец пригласить?»

У нас там грузин один пел красиво, да другой парень, Пашка Лыков, белорус, как и я, на гармошке умел, вот иногда в затишье концерты и устраивали. А в Новый год – сам бог велел.

«Я не танцую», – быстро сказала я Васе тогда и отвернулась.

«Отчего ж?» – упирался Василий.

Я растерялась, не зная, что ответить, и буркнула:

«Не умею».

«Так это дело наживное, – широко улыбнулся он, – я вас вмиг научу». Он взял меня за руку и вывел на маленький пятачок пола.

А мне неловко, стою, озираюсь.

«Одну руку сюда, вторую сюда… И ногами во-о-от так, по шажочку… раз-два-три, раз-два-три. Ничего… еще разок».

Я то на ногу ему наступлю, то споткнусь, а он не сердится совсем, а снова меня учит. Я раньше никогда не танцевала. Ни единого раза в жизни.