Судьба играет в куклы - Наталия Лирон Страница 92

«Он тебя спас!» — шепчет голосок внутри.

«Вась, помоги мне!» – я чуть не плачу, чую, не дотащу его одна.

И он словно меня услышал, застонал.

«Давай-давай, Васенька, миленький, открывай глаза», – я так обрадовалась – не передать.

Веки у него задрожали…

Увидел меня – глаза больные, тяжелые, а все равно улыбается:

«Аня… живая!»

Мне и радостно, и странно:

«Пособи-ка мне малехо, ротный, у меня, видишь, плечо перебило, одной рукой-то не дотащу тебя».

Он чуть двинулся и тут же застонал.

«Ты в спину ранен, – пояснила я, – лежи тихо. Ногами можешь двигать?»

«Одной – могу, – он посмотрел на меня удивленно, – а вторую не чувствую совсем».

«Ладно, в медсанбате разберемся, – я старалась улыбнуться, – только это… погоди».

Повернулась к Оле, потрогала уже остывший ее лоб и опустила ей веки.

«Я вернусь за тобой, подружка», – слезы встали внутри, и слова выговаривались тяжелыми камнями.

«Оля?!» – спросил ротный.

«Угу, – буркнула я, – ладно, ты давай хоть одной ногой толкайся, а я тебя буду тащить».

Уцепилась я одной рукой покрепче, ногой в землю уперлась.

И… р-р-р-аз…

Василий побледнел, но не вскрикнул. И я поняла, что больно ему. Очень больно.

Я тащила его рывками, стараясь думать только о том, что делаю, и не глядеть вокруг, но совсем не смотреть не получалось: покойники обеих армий, оружие и кровь на снегу, кровь, кровь… столько крови, что не передать, будто земелька наша умывалась ею.

Краем глаза заметила я движение какое-то. Тут же Васю отпустила и легла с винтовкой на изготовку – мало ли кто там. Гляжу то в прицел, то просто глазами шарю. И в прицеле – нашла. Наш парень мал-помалу ползет к нам, рукой слабо машет, что-то шепчет разбитым ртом. Я снова в прицел – так это ж Пашка Лыков! Тот, что на гармошке играл. Помню, мы с ним как-то стояли, болтали, кто откуда. Оказалось, что он из-под Орши, не шибко близко, но в общем – земляки.

В прицеле хорошо видно – цепляется он одними руками, а ноги волочит, значит раненный в ноги или в спину.

Что ж делать-то мне? Обоих-то точно никак, я и одного-то боюсь не дотащить…

И голос гаденький, черным демоном внутри: «А ты сними его, раз – и нет, двоих все одно не дотащишь, а сам он не сдюжит, а коли сдюжит, так все одно безногим останется, пожалей паренька. И хлопот не будет».

Нутро так и сжалось, я глаза закрыла, башкой трясу, чтоб от голоса проклятого освободиться. Выдохнула:

«Вась, ты полежи чуток, я быстро».

Ползу к Пашке, вижу, он заметил меня, улыбается во весь рот:

«Анька, ты, что ль? Меня ранили. Помоги, а? Где наши – далеко?»

А я и сама не знаю. Ползу, считай, наугад.

«Слушай, – быстро заговорила я, – я тебя сейчас до траншеи дотащу, ты там полежи, а я вернусь».

«Я оттуда только выбрался-то…»

«Пашка, слушай, ротный на мне, в спину он раненный, помрет, коли не дотащу. Да и я сама – вишь, рука болтается, не смогу я вас двоих».

А у него и слезы:

«Анька, Анечка…»

Я зубы стиснула – что сказать-то ему?

«Сняла бы, и дело с концом».

Я глаза потерла, щекой дернула.

«Я вернусь за тобой, слышь, Пашка, вер-нусь! Только ротного отволоку, и вернусь».

Взяла его за шкирятник и дергаю в сторону траншеи.

«У меня мамка одна осталась, двух братьев убили, – слезы градом покатились по его лицу, – ты хоть… весточку ей…»

«Да стихни ты! – разозлилась я. – Сказала ж тебе – вернусь! Схоронись покудова».