Другие американцы - Лайла Лалами Страница 97

Мои слова все-таки попали в цель, мама на минуту замолчала. Она спрятала очки для чтения в черепаховый очечник и положила его в сумочку.

— Значит, ты хочешь сохранить ресторан?

— Да.

— Кто будет им управлять?

— Марти может. Он и так уже это делает.

— Он не член семьи.

— Ну и что? У него хорошо получается эта работа. Нужно просто зафиксировать это документально.

— Нет, он не может один управлять рестораном. Ты будешь им управлять?

— У меня есть собственная работа, мам.

— Тогда почему ты хочешь сохранить ресторан? Занимайся своей музыкой, мы с Сальмой встретились в среду с риелтором, и он…

— Вы что, уже поговорили с риелтором? Мам, пожалуйста, подожди хотя бы немножко. Дайте мне подумать. Я же имею право голоса, вы не можете принять это решение без меня. В любом случае нам нужно вступить в права наследства, прежде чем что-то делать. Придется ждать еще несколько месяцев.

— Ресторан мы можем закрыть до того, как вступим в права наследства.

Мама увидела, как расширились мои глаза от ужаса и возмущения, и добавила:

— Ну ладно. Хорошо. Подумай об этом. А потом поговорим с риелтором.

Я изо всех сил постаралась не хлопнуть дверью, когда выходила из офиса. Решение о продаже ресторана застало меня врасплох, но больше всего меня вывело из себя именно то, что мать с сестрой договорились об этом за моей спиной. По дороге к выходу я не могла не задаться вопросом, как ресторан будет выглядеть при новых владельцах. Оставят ли они это покрытое пятнами зеркало над стойкой? Уберут металлическую табличку у задней двери, на которой написано: «Кока-кола – лучше воды для любой еды»? Останутся ли работать Рафи, Марти и Вероника? Станет Бейкер ругаться с новыми хозяевами из-за парковочных мест? Все это мне очень не нравилось. Больше всего на свете я хотела, и сама удивлялась этому своему желанию, чтобы это место осталось точно таким же, каким было при жизни отца.

Коулман

Я наливала себе кофе в комнате отдыха, когда вошел Горецки. Было чуть больше шести утра. Мне кажется, в такой ранний час никто из нас не был готов к инструктажу сержанта, мы еще не полностью проснулись. Он взял бумажный стаканчик из высокой стопки рядом с раковиной и, протирая заспанные глаза, протянул его мне – так нищий просит милостыню на улице. Параллельно с работой он учился в колледже, изучал историю Америки, если я ничего не путаю, и этим выделялся среди других помощников шерифа. Иногда это даже приводило к конфликтам, но мне нравилось, что он в некотором роде такой же аутсайдер, как и я.

— Как дела? – спросила я, наполняя его стаканчик.

— Да все прекрасно. А у тебя?

— Терпимо, – ответила я и отхлебнула кофе. Кофе был горьким, что совсем не подняло мне настроения.

Накануне вечером, пока Майлз был в душе, я просматривала его соцсети и среди селфи, снимков пустыни и всяческих художественных изысков обнаружила фотографию Брэндона без рубашки. Она была сделана в школе, после баскетбольного матча. Брэндон смотрел прямо в камеру, улыбался и протягивал руку к человеку, который его фотографировал: к Майлзу. Я понимала, что происходит, но не знала, как поговорить об этом с сыном и тем более с его отцом.

— Я волнуюсь за Майлза.

— Ты про школу? Мне казалось, ты придумала, как помочь ему.

— Да, придумала, – спохватилась я. Горецки ждал, что я еще скажу, но вместо этого я спросила его о сержанте: – Как дела с Васко?