Кодекс Данте - Ник Тошес Страница 111

Наступила тишина. Вдалеке запела птица, и казалось, только ее голос нарушал покой мира. Когда птица умолкла, заговорил поэт:

— И вы тоже мой друг. Я сожалею о невпопад брошенных словах, которые так сильно задели вас. И сожалею о том, что подвел вас.

Его друг и патрон качнул головой, как бы в подтверждение того, что промелькнуло в их словах и их молчании, промелькнуло, но ушло, неопределенное и непонятое.

— Раз уж мы говорим, – негромко продолжал поэт, – как друзья, то позволительно ли мне обратиться к вашей искренности?

Свет в выжидательном взгляде его друга и патрона был ему ответом.

— Было ли в моем труде что-то такое, что доставило нечестивое удовольствие?

Свет в глазах его друга и патрона померк и вспыхнул снова: голова опять качнулась в знак подтверждения.

— Да, мне было приятно, что вы поместили в Ад мою покойную тетушку Франческу. Она причинила этой семье немало горя и стыда.

— А вам никогда не приходило в голову, что я, может быть, сделал это из нечистых побуждений, желая добиться вашего расположения?

— Да, я думал об этом. А теперь позвольте мне обратиться к вашей откровенности. Вы действительно написали так по этой причине?

— Разрази меня Господь, если я солгу, но, по правде говоря, я уже не помню.

И снова легкий кивок. Потом друг и патрон помолчал и заговорил уже громче:

— Достаточно о Боге. Достаточно о правде. – Он поднялся и подошел к шкатулке орехового дерева, стоявшей на невысоком, длинном шкафчике еще более старого и темного от времени дерева. – Подойдите.

Поэт встал рядом, и тогда его друг и патрон снял ловко подогнанную крышку с ореховой шкатулки и развернул муслиновые складки свертка, под которым обнаружилась стопка листов прекраснейшего пергамента. Взяв верхний, друг и патрон поднял его к свету. Будучи более тонким, чем листы древней книги, которую дал поэту старый еврей, этот таил в себе тот же перламутровый блеск и был ангельски белым и совершенно чистым, без малейшего пятнышка или неровности.

— Знаете ли вы, как часто я поднимал этот лист к свету? Мысленным взглядом я видел большую, искусно выписанную N, с которой начинается поэма, rosso scuro[93] цвет, которого нет ни у одних чернил. – Он повернулся к поэту, все еще держа лист против света. – Я никому не говорил об этом, но, возможно, мне удастся раздобыть старинные пурпурные чернила и прекрасный красный minum. – Он опустил лист и передал его поэту, который, полюбовавшись пергаментом, осторожно вернул сокровище в шкатулку. Друг и патрон поэта бережно закрыл крышку и ласкающе провел ладонью по стенке шкатулки. – Это редчайший материал из кожи неродившихся ягнят. Он придает особый блеск чернилам каждого цвета. Полагаю, наш друг Джотто никогда не работал с пергаментом, но его рисунки будут так же божественно великолепны, как и его фрески. Кстати, кожа для переплета тоже готова, самая лучшая бычья кожа, выдубленная по африканскому методу.

Поэт не сводил глаз с ореховой шкатулки. Сколько же животных так и не увидело свет только для того, чтобы этот ящичек наполнился тончайшими листами пергамента.

— Пожалуй, только из прозрачной кожи Беатриче времени ее девственности мог бы получиться материал более подходящий.

Поэт отвел взгляд от шкатулки и странно посмотрел на своего друга и патрона.