Инспектор артефактов - Даниил Светлов Страница 114

Настя тихо коснулась моей руки.

— Будем учиться жить заново, — сказала она.

Я сжал её пальцы, но ответить так и не смог.

2.

В коридоре медблока было тихо. Под потолком гудели лампы, из дальних палат доносился приглушённый писк аппаратуры. Я вышел из палаты и прикрыл за собой дверь. Несколько секунд просто стоял у стены, глядя в серый пол.

В голове до сих пор звучало спокойное воронцовское «полное выгорание».

Странно, но внутри не было ни злости, ни паники. Только усталость и ощущение, будто из меня вынули что-то важное, а пустоту забыли заполнить.

По коридору быстрым шагом шёл Колесников. Помятый халат, синяки под глазами, пластиковый стаканчик с кофе в руке. Увидев меня, он остановился.

— Живой? — спросил он устало.

— Пока да.

Колесников хмыкнул и сделал глоток кофе.

— Воронцова уже всё рассказала?

— Да.

Несколько секунд мы молчали. Потом я спросил:

— Василиса где?

Колесников отвёл взгляд.

— Я её осмотрел. Физически всё нормально. Но ошейник её больше не держит.

Я нахмурился.

— То есть?

— Вообще не контролирует. Она отпустила Глеба, хотя должна была удерживать цель. Комиссия уже вцепилась в это как в доказательство нестабильности.

Я почувствовал, как внутри неприятно холодеет.

— Она не нестабильна. Она сделала выбор.

Колесников устало посмотрел на меня.

— В этом и проблема. Для комиссии авгул не должен выбирать сам.

Он поставил стаканчик на подоконник и понизил голос:

— Сейчас её держат у Холодова, в вольерном блоке. Решают, что с ней делать дальше.

— Что значит «что делать»?

Колесников посмотрел на меня долгим взглядом.

— Изоляция. Или утилизация, если признают опасной.

Несколько секунд я молчал, глядя в окно за его спиной. Во дворе Конторы курили оперативники ночной смены, у входа стояли служебные машины. Обычное утро. Будто ничего не произошло.

Комиссия всегда смотрела на таких, как Василиса, одинаково. Не живое существо, не личность — образец. Пока образец полезен и предсказуем, его держат. Когда начинает выходить за рамки — уничтожают.

Когда-то я сам был частью этой системы.

Колесников взял стаканчик с подоконника.

— Я сказал всё, что мог, — произнёс он тихо. — Дальше уже не мой уровень.

Он хлопнул меня по плечу и пошёл дальше по коридору. Я остался стоять у окна, пытаясь понять, что пугает меня сильнее — собственная пустота внутри или мысль о том, что Василиса может не вернуться домой.

3.

Через пару дней нас с Настей выписали. Дом встретил тишиной.

Я открыл дверь, пропуская Настю вперёд, и сразу посмотрел в угол прихожей, где обычно лежала Василиса. Пустой коврик. Ни топота лап, ни радостного скулежа.

Тишина давила сильнее, чем в медблоке.

Настя молча сняла куртку и прошла на кухню. Я поставил сумку и чемоданчик у двери и ещё несколько секунд стоял в прихожей, глядя на пустое место. За последние месяцы я настолько привык к её постоянному присутствию, что квартира без Василисы казалась чужой.

На кухне закипал чайник. Настя сидела за столом, обхватив ладонями кружку, хотя чай ещё не налила. Вид у неё был уставший, но спокойный — слишком спокойный для человека, которому несколько дней назад фактически сообщили конец прежней жизни.

Я сел напротив.

Некоторое время мы молчали.

— Надо разобрать артефакты, — сказал я наконец.

Настя коротко кивнула.