Дом стыда - Лин Йоварт Страница 118

Надо поспать.

Миссис Элдридж прижимает к груди два голубых свертка, а мистер Элдридж пожертвовал на похороны Глории двадцать фунтов, ведь она родила двух мальчиков. Как вы щедры, мистер Элдридж…

Элеонора

1973 год

— Плохие новости насчет Мэрилин Поллард, босс.

Элеонора оторвалась от записей, которые перебирала, но одного взгляда на лицо Ожье было достаточно, чтобы понять, что он сейчас скажет.

— Она мертва, я угадала?

— Да, но…

— Коттер мне шею свернет. Я не выполнила его указание, а теперь убита еще одна подозреваемая.

Ожье затряс головой.

— Нет, ее не убили, босс. Она погибла много лет назад.

— О боже, еще хуже… Реально дохлый номер. Коттер живьем сдерет с меня шкуру. Когда она умерла?

— Вам не понравится, босс.

— Не тяните кота за хвост.

— В шестьдесят первом году, но…

Элеонора выпрямилась на стуле.

— Значит, вскоре после рождения ребенка. Если она принимала таблетки, которые раздавали в Хэрроуфорде, и мы сможем доказать, что она заболела…

Ожье быстро покачал головой.

— Ее сбил грузовик. Снес знак «стоп» и задавил ее на месте. Без шансов.

Элеонора даже немного обиделась.

— Может быть, из-за приема медикаментов ее одолевала сонливость… – произнесла она упавшим голосом. Оба понимали, что гипотеза никуда не годится.

— Босс, дело даже не в том, как она погибла. Дело в том, когда. – Стажер замолчал, глядя в записи, хотя явно все помнил наизусть.

— В чем дело, Ожье? Когда она погибла? И почему это важно?

— Э-э… как я и сказал, в шестьдесят первом году. Вот только ребенок родился в ноябре, а Мэрилин Дженевив Поллард погибла в июне – за пять месяцев до его рождения.

Джейн

1961 год

Голос. Женский. Твердый. Громкий.

— Ты проснулась, Мэрилин?

Да. Нет.

Вялый, обвисший живот. Пустой.

Ребенок исчез.

Есть только дыра.

Открыть глаза.

— Где мой ребенок?

Никакого ответа.

Я понимаю, что не открыла рта. У меня как будто зашиты губы. Как у мамы. Давным-давно.

Сестра Чэпмен держит гигиеническую прокладку. У нее на руках по-прежнему гладкие белые перчатки.

— Поменяй прокладку. – Она указывает на ведро рядом с кроватью. – Испачканную бросишь туда.

Я делаю еще одну попытку. Рот не открывается. Хочу сказать: «Где ребенок?» – но наружу выползает только бессвязный стон. Что случилось с моим языком?

Пытаюсь опять. Пробую произнести «где» одними губами, в уме выстраиваю слова в цепочку, чтобы их выговорить. Пробую кричать, чтобы она меня услышала и не смогла не обратить внимания. Однако слова заклинивает, словно ржавые ножницы: «Г-г-г?»

Сестра подходит к двери.

Я повторяю еще раз:

— Где ребенок?

Она запирает дверь за собой.

Почему мне не отдали ребенка? Я должна вручить его мистеру Уайтхоллу. Только чтобы нагнать на него страху. Далекая, неведомая часть моей сущности, остававшаяся вне досягаемости всего пару часов назад, теперь прибыла и приземлилась с мягким, сочным стуком. Это мой ребенок, мой, мой, мой. Я люблю его.

Я кладу руку на вялый, обвисший живот. Ощущаю в животе небольшую дырку. Она так мала, что ее невозможно увидеть даже через увеличительное стекло.

Но она существует.

Спать.

Просыпаюсь.

Дыра стала больше. Что-то не в порядке.

Спать.

Просыпаюсь и быстро открываю глаза. Я же подписала формуляр!

Моего ребенка забрали.

Откидываю простыни. Красное густое желе повсюду. Первая «кровавая Мэри» с тех пор, как я стала шалавой.