Инспектор артефактов - Даниил Светлов Страница 119

За последний месяц мне пару раз звонил дядя Слава. Спрашивал, как дела, ругался на погоду и рассказывал какие-то старые истории с таким видом, будто случайно проверяет, не начал ли я окончательно сходить с ума от безделья.

Тензин время от времени присылал короткие сообщения. Без нравоучений и попыток «помочь» — скорее напоминания человеку, который слишком долго жил в состоянии внутренней войны.

Олег несколько раз звал на шашлыки.

А Горелов однажды предложил устроить проводы. Без официоза — просто собрать наших, выпить, вспомнить службу и разойтись. Я отказался.

Не потому, что мне было всё равно. Просто после двадцати лет в Конторе сама мысль о том, что из неё можно вот так нормально уйти, всё ещё казалась неправильной.

2.

Ранним утром мы загрузили вещи в машину, усадили Василису на заднее сиденье и выехали из города под низким серым небом. Чем дальше оставался Петербург, тем легче становилось дышать. Наверное, потому что именно там осталась вся моя прежняя жизнь — Контора, медблок, Глеб и чувство, что мир держится на очень тонкой грани.

Теперь без меня он почему-то не рухнул.

Василиса почти всю дорогу проспала, растянувшись на сиденье. После истории с вольером она вообще старалась держаться рядом постоянно, будто всерьёз боялась однажды снова проснуться без нас. Но стоило остановиться возле заправки, как её словно подменили. Она вылетела из машины, потащила меня к мокрой траве и едва не полезла в канаву за утками.

Настя тогда впервые за долгое время рассмеялась по-настоящему — легко и спокойно.

За последний месяц она вообще сильно изменилась. Исчезла постоянная настороженность во взгляде, сон стал ровнее, а «Слеза» уже пару недель лежала в деревянной шкатулке вместе с документами и ключами от квартиры.

Но прошлое иногда всё-таки возвращалось.

Про Глеба мы почти не говорили. Я не знал, жив ли он вообще. Иногда мне казалось, что после портала выжить невозможно. Иногда — наоборот. Слишком уж Глеб был похож на человека, которого даже смерть принимает неохотно.

Порой я думал, что он всё-таки получил то, к чему так долго шел.

Пару раз за последний месяц я машинально всматривался в лица прохожих, будто однажды снова могу увидеть его среди толпы.

И каждый раз чувствовал странное облегчение, когда этого не происходило.

К вечеру мы добрались до Новгорода и сняли маленький гостевой дом недалеко от Волхова. Тихая улица, старые деревья под окнами и вода совсем рядом — её было слышно даже ночью.

Новгород оказался удивительно спокойным городом. После Петербурга эта тишина почти оглушала.

Только внутри всё равно оставалось ощущение, будто какая-то часть меня так и не вернулась после Копорья. Иногда я по старой привычке автоматически прислушивался к старым зданиям, чужим вещам или людям рядом. Раньше мир всегда отзывался — слабо, почти незаметно, но я чувствовал его глубину. Теперь в ответ была только обычная тишина.

Без дара реальность стала проще. Словно из неё убрали то, что я раньше даже не умел называть, но всегда ощущал.

На следующий день мы долго гуляли вдоль Волхова. Василиса лезла в воду, таскала палки с берега и пыталась гонять чаек. Настя шла рядом, кутаясь в куртку от ветра, потом вдруг спросила:

— Сходим завтра в музей-заповедник?

Я покосился на неё поверх стаканчика с кофе.