Кровный омут - Наталия Лирон Страница 149

Чуть поодаль столбом стоит Настя и огромными, полными ужаса глазами глядит на догорающий дом.

— Ведро, – он указывает мне на ведро, валяющееся на земле, – я снег… в ведро. – Слова сыплются рвано. – К-к-то? Без воды… мам… – Он медленно приседает на корточки, поворачивает ко мне голову. – …делать… мама там… там…

— Иди… иди сюда, – я приподнимаюсь, – иди, не смотри в огонь, не смотри.

Он подходит, садится прямо на холодный грязный снег.

Я хватаю его в охапку, прижимаю к себе – боль везде, внутри и снаружи, но это неважно. Чувствую изрезанными подушечками пальцев и ладонью его спутанные волосы, глажу по голове. Боль… столько боли. Его боли. Унять, забрать… отменить:

— Тише, тише, маленький, тиш-ш-ше…

Пламя гудит, шипит пламенной змеей рядом, обжигая лицо. Так безжалостно. Беспощадно.

Тише, тише, тише…

Все вперемешку – боль и счастье накрывают меня плотной душной волной. Кира! Живой! ЖИ-ВОЙ! КИ-РА!

— Ш-ш-ш-ш, – глажу его, – ш-ш-ш… все будет хорошо, – даже шепот дается с трудом. – Все будет хорошо. Ты цел? Не ранен? Что болит? Где?

— Мм-м-ам, – он отстраняется, кивает в сторону, – она осталась там…

Мне показалось, что он назвал меня мамой, но нет.

— В д-до-ме, – продолжает кивать, – я не смог открыть. Не смог…

— Щ-Щ… щас… – мир устало клонится вниз, и небо будто сереет и опускается.

Тоня осталась там. Ее глаза… Господи, прими ее израненную душу, помилосердствуй…

Перекошенный дом доедает огонь: одна стенка провалилась вниз, крыша еще держится, а черная весенняя земля бесстыдно высунулась из-под растаявшего снега. Чуть поодаль за забором виднеется еще один дом, мрачный и черный, без признаков жизни. И еще дальше торчат пара печных труб и холодные заиндевевшие деревья.

Мы сидим во дворе рядом с машиной. Задняя дверца открыта.

Пламя грызет яблоньку, примыкавшую к дому. У меня смутно мелькает мысль, что огонь может перекинуться на остальные деревья, а потом и на сарай, возле которого стоит машина.

Глазищи огромные! Это снова мой маленький мальчик – пятилетний, десятилетний, – которого я помню.

— Ч-что? Поч-чем-му? – всхлипывает он. – Я н-не поним-маю? Он-на меня уд-дарила, уда-адарила! Он-на не б-била мен-ня ник-к-когда. Ч-что случ-чилось? З-за что? И Н-настя… П-по-чему? По-т-тащила… Он-на что, хот-тела н-нас сжечь? В-в-всех? Ч-что? Чт-то было? Чт-то?!

Я просто кладу его голову себе на плечо, оно отзывается болью. Тихонько поглаживаю:

— Ш-ш-ш… тихо, тихо, тихо, тихо, мой хороший. Посиди минутку.

Он послушно кладет голову мне на плечо.

И почти одними губами со спекшимся в огне горлом я пою:

— За печкою поет свер-чок, угомонись, не плачь, сы-нок, там за окном мороз-на-я темная ночка звезд-на-я, тем-на-я ноч-ка зве-о-озд-на-я…

— Гм… – Он привычно толкается носом в шею, замирает и… тут же отшатывается. Вскакивает на ноги, неописуемый страх застывает в его глазах. Он хлопает ресницами, открыв рот, не понимая, что происходит.

— Кир… Кира… – Я выставляю руку вперед. – Погоди, я все объясню. Я объясню…

— Нет, – мотает головой он, речь становится более связной. – Нет, этого не может быть.

— К-кира, погоди… – смотрю на него снизу вверх.

— Не называй меня так! – В его глазах стоят слезы. – Т-ты, мать твою, к-к-кто?! – кричит он в ужасе. – КТО?! Кто ты такая?

За его спиной ветер сдувает огонь на деревья и забор. Гул пламени монотонно колышется из стороны в сторону, подчиняясь порывам воздуха, словно большой маятник.