Жены убийц и их тайная жизнь - Элизабет Арнотт Страница 16

Однако Роберт Хестон не принадлежит к числу ранних пташек. В зубах у него тлеет неизменный «Честерфилд», амбре как от человека, который еженощно, до самой зари предается возлияниям – потому что как раз это Хестон и делает. Он бледен лицом, веки имеет нависшие, под глазами мешки. За все время, что Элси работает в «Сигнале», Хестон ни разу не выглядел свежим. Волосы у него тусклые. Выражение лица, как правило, брезгливо-равнодушное, без намека на заинтересованность. По мнению Элси, среди всех сотрудников «Сигнала» Хестон – самая вдохновляющая личность.

Часом и двумя чашками кофе позднее Хестон наконец-то входит в офис, по обыкновению, размахивая руками. Элси выжидает, пока он усядется; зубы у нее ноют от переизбытка кофеина. Хестон, вместо того чтобы взять блокнот или подвинуть к себе пишущую машинку, распластывает руки на столе, роняет на них голову, стонет. Не иначе, у него похмелье. Элси косится на дверь кабинета, хотя и так знает: Хантер еще не пришел, а если бы и был на месте, не стал бы выговаривать Хестону за то, что тот явился в таком состоянии. Ведь никто в целой Калифорнии не сможет лучше Хестона сделать репортаж с места преступления. В «Сигнале» он прозябает исключительно потому, что на прежнем месте работы, в «Таймс», во время рождественского корпоратива слетел с катушек и помочился на главредовский стол. Его, понятно, выгнали. А незадолго до этого случая Хестон выдал статью о маньяке с Элмвуд-авеню. Лишь ему удалось взять интервью у адвоката Джека Руби[15]. Он опередил всех репортеров в городе, написав о том, что полиция тормозит дело Тугуда (один полицейский проигнорировал улики, которые прямо указывали: активист, борец за гражданские права убит куклусклановцами). Главный редактор мог сколько угодно злиться на Хестона за то, что тот поставил под удар отношения «Таймс» с правоохранительными органами: Хестон стал лауреатом Пулитцеровской премии, а с лауреатами не спорят.

У него дар от Бога; он – мастер слова, гений. И вот этот гений – в отключке, спит на столе, пускает слюни. Элси приближается к Хестону, покашливает. Хестон недвижим. Следует более громкое «кхе». Хестон меняет позу, косится на Элси из-под локтя, рычит:

— Ну чего ему еще?

Боковым зрением Элси видит Патрисию Фаулер, наблюдающую за этой сценой. Чтобы Патрисия ввалилась в «Таймс» с бурбоновой отрыжкой? Такое и представить невозможно. И вряд ли какому-то другому репортеру сойдет с рук то, что сходит с рук Хестону. Элси смотрит на него сверху вниз, вежливо улыбается. У Хестона полопались сосуды в глазах, кисти рук исцарапаны, рубашка в потеках, скорее всего, коньячных.

— Мистеру Хантеру… ничего не надо. Я не от него. – Элси расправляет плечи. – Я сама по себе. Хочу вас спросить…

— О чем?

Хестон стукается лбом о стол, затем с помощью рук придает торсу относительно вертикальное положение, трясет головой, пошире открывает глаза – старается протрезветь.

Элси преодолевает робость.

— Вы слышали о Джейн Доу? В полицейском департаменте Лос-Анджелеса ее прозвали Блондинкой. Предполагается, что она могла иметь связь с Кингами.

— С кем? – Хестон выпрямляет спину, морщит лоб. – Вам-то что до Кингов? Вы же… секретарша.

— Я персональный ассистент.

Ну да, в «Сигнале» Элси действительно начинала как секретарша. И в этой должности была великолепна. Печатала на удивление грамотно и аккуратно, словно ее мозг представлял собой мелкоячеистую сеть для вылавливания орфографических ошибок и всяческих недочетов. В срок принеся редактору листки, с блестящими глазами, едва дыша, ждала: сейчас ее похвалят, словно речь шла о школьном табеле, словно Элси готовилась услышать, что она – первая ученица в классе. Потребность в непрестанном одобрении у нее из детства; Элси росла в Англии, почти не зная отца, который в это время находился на илистом французском побережье[16], а вернулся оскверненный злобной яростью. Она-то и изменила навек жизнь Элси.