Кровный омут - Наталия Лирон Страница 174

— Я… не могу. – Даже страшно было об этом подумать. – Как я… после всего.

— Брось, – он махнул рукой, – поезжайте как мирские. Тебе нужно с матушкой Агафией повидаться. Легче станет. Вот уж кто святая, так это она, огромной души человек.

— Я… подумаю.

Он чуть огляделся по сторонам:

— Мне уже скоро идти нужно, готовиться к службе. Останешься?

Остаться? Было ощущение, что меня раскололи надвое. И в одной части – каждая клеточка души хочет остаться, снова причаститься благостью храмового служения, а в другой частым пульсом бьется ненависть к тому темному существу, которым была моя мать, и к Богу, не защитившему ни моего брата, ни моего мужа, ни нас с Кирой.

— Н-не могу, – говорю я сквозь зубы. – Простите, отец Александр, не могу. Не сегодня.

Он вздохнул:

— Ничего… как-нибудь получится. Приходи на службу, Софья, да и вообще…

— Я на исповедь приду, – кивнула я, – хорошо? Когда смогу.

— Обязательно приходи, – он встал. – Сегодня тоже была исповедь. Обоюдная.

Внутри образовалась странная неловкость. Огненная ярость, которая ошпаривала сердце, когда я ехала от матери, вроде потухла, но до прощения было еще далеко.

Мы стояли во внутреннем помещении – не за дверями, а в небольшой нише. За низким окном старого храма на землю опускалась прозрачная гладь неба, сгущая воздух сиреневым предвечерьем.

— Можно? – Он протягивает ко мне обе руки.

Вздрагиваю. Когда кто-то в последний раз тепло дотрагивался до меня? Конечно, мы с Кирой обнимаемся по сто раз на дню, но это не то…

Его пальцы чуть прохладные, сильные.

— Отче наш, иже еси на небесе́х! – начинает он вслух.

Прикрываю глаза, и сердце стучит быстрее…

— Да святится имя Твое, да прии́дет Царствие Твое.

Хочется выбросить все, как надоедливый мусор, спихнуть в утиль прошлого и сделать неважным.

— Да будет воля Твоя, яко на небеси́ и на земли́.

Слезы подступают к глазам, вспоминаю, как истово молилась, оставаясь одна в келье, молилась за упокой своего сына.

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь.

Голос отца Александра низкий, монотонный. Исходят от него благость и свет. Хочется простить и быть прощенной.

— И остави нам до́лги наша, якоже и мы оставляем должнико́м нашим.

Мамины грязные пальцы и крем, размазанный по ее дряблым щекам… «Мое, это мое!»

— И не введи нас во искушение…

Давние времена, слова тренера: «Твой брат утонул, Соня». И черная обожженная воронка внутри.

— Но избави нас от лукаваго.

Тело моего мужа на поблескивающем металлом столе, его синие губы и белые скулы. И ватка с нашатырем в моей руке.

— Яко Твое есть Царство и сила и слава, Отца и Сына и Святаго Духа…

Тонины глаза в огне и ее истошный крик…

— …ныне и присно и во веки веков.

Задыхающийся в астматическом приступе Кира…

Выдергиваю руки:

— Нет!

— Что? – Он делает шаг назад.

— Прости… те. Нет. Не могу. Я… не могу. Просто не могу. – Колючая жаркая дрожь зудит вдоль позвоночника. Ненависть черным смрадным огнем селится внутри. И единственное, чего я сейчас хочу, – это орать и крушить все, что попадется под руку, в бессилии и отчаянии от того, что не могу вернуть чужих жизней, жизней любимых людей, пусть даже отменив собственную.

— Ничего, – отец Александр делает еще шаг назад, – ничего…

— Простите, отче, – склоняю перед ним голову и спиной отхожу назад.