Кодекс Данте - Ник Тошес Страница 20

— О твоей доле.

— Моя доля?

— От одного до двух миллионов. Может быть, больше. Наличными. Без налогов. Чистыми.

— Боже, что же мне надо будет сделать? Перебить какую-нибудь гребаную армию?

— Всего лишь заткнуть несколько ртов. Спеть кое-кому колыбельную.

— Когда оплата?

— Через пару-тройку месяцев после того, как начнем.

— А когда начнем?

— Скоро. Я только что получил сообщение, которого ждал, и сразу же позвонил тебе. Левша ищет одного знакомого парня, какого-то писателя, своего друга. Парень нужен, чтобы сдвинуть дело с места. В общем, скоро.

— Друг Левши? А что, у нас водятся друзья? Кто этот парень?

— Не знаю, – как бы ставя точку, сказал Джо и моргнул, словно в груди или в животе у него кольнуло. – Просто какой-то парень по имени Ник.

— Ник? В мире полно гребаных Ников.

— В чем дело? Какая тебе, на хрен, разница, как его зовут?

— Никакой. Дело не в имени, а в этом слове – друг.

Джо достал конверт из ящика стола и протянул его Луи.

— Пока, как я сказал, немного отдохни. Здесь десять штук. Считай, что три – это должок Альдо Чинка, а семь на удачу. Считай их своими друзьями. А еще лучше – просто деньгами.

Луи опустил конверт во внутренний карман своего распрекрасного пиджака из распрекрасного хлопка и распрекрасного шелка. Он поднялся и погладил себя по груди.

— Джо, друг мой, я жду звонка.

Луи добрался домой к седьмой подаче. Счет был равный. Пицца оказалась вкусной.

И полная луна, кровавая на всходе,

Серебристо-белой сделалась через час.

Священнику шел семидесятый год. Большую часть жизни он желал только одного: служить Богу.

Сколько помнил себя священник, он никогда не ощущал своего единства с этим миром. Да он и не видел его почти.

Алькамо. Палермо. Рим. Кроме этих мест, он не бывал нигде.

Давным-давно, той весной и тем летом, когда детство ушло от него, он часто поднимался на высокий холм и подолгу лежал там, на вершине. Внизу под ним простирались, упиваясь солнцем, старые и новые виноградники, созревали, наливаясь сладостью, грозди. К северу лежали залив Кастелламаре и Тирренское море. К северо-востоку, примерно в пятидесяти километрах, растянулся вдоль берега Палермо. К юго-востоку, почти на таком же расстоянии, но дальше от моря находился Корлеоне. А на востоке, между двумя этими городами, разместился Пьяна-дельи-Альбанези.

Говорили, что именно на этих холмах, где до сих пор росли дикие бледные розы, Чулло д’Алькамо, божественный Чьело, встретил музу, вдохновившую его написать одни из самых ранних и прекраснейших стихов, когда-либо звучавших на сицилийском языке. Весной и летом того года, когда детство ушло от него, мальчик не раз думал о том, насколько отличаются эти дикие бледные розы от тех, которые семьсот лет назад видел своими глазами Чьело.

Белые бабочки порхали и опускались на цветущие стебли лаванды, а над головой летали самолеты, и сброшенные ими бомбы с воем неслись вниз, неся разрушение. В разгар лета, незадолго до вторжения в Палермо, самолеты бомбили железнодорожный узел Алькамо. Мальчик видел, слышал и ощущал взрывы, сотрясавшие самый холм, на котором он лежал, но они не пугали, не тревожили его. Их как будто и не было.

«Rosa fresca aulentissima…»[9]

Он снова и снова шептал эти слова, первые слова единственного из дошедших до наших дней стихотворения Чьело. В те теплые солнечные дни он успел выучить поэму наизусть, все сто шестьдесят строф, последние слова которых – chissa cosa n’è data in ventura[10], то, что не дается случайно, – вызывали образ лепестков rosa fresca, склоняющихся под ветром.