Рука на Стекле - Джон Гришем Страница 21

— Потому что если войду, — сказал он, — мне придётся что-то сделать. А я не умею ничего. Кроме этого.

Он поднял чайник. Показал. Тряпка промокла насквозь. Капало.

Сандра смотрела на чайник. Капли падали. Тёмные точки расползались по полу и исчезали.

— Поставь на пол, — сказала она. — И уйди.

— Я не уйду.

— Тогда войди.

— Я не могу.

Она отвернулась. Положила ладонь обратно на грудь ребёнка. Закрыла глаза. Её губы шевельнулись — считала. Мэтью видел, как они двигаются. Беззвучно. Один. Два. Три. Пауза. Сбивается. Снова. Один. Два.

Ребёнок закашлялся.

Не громко. Не так, как кашляют живые. Сухой, скрежещущий звук — ноготь по наждаку. Рот раскрылся шире. На губах выступила капля. Не красная. Тёмная. Почти чёрная. Сандра вытерла её подушечкой пальца. Ребёнок не сглотнул. Не пошевелился. Капля осталась на её коже.

— Ты чувствуешь? — спросил Мэтью. Из дверей. Не двигаясь.

— Что?

— Как он уходит. Как пульс слабеет. Как рука холодеет.

Сандра открыла глаза. Посмотрела на него. В темноте её лицо было серым, с тенями под скулами, с коркой соли у висков. Плакала. Давно. Слёзы кончились, осталась только соль.

— Зачем ты это говоришь?

— Потому что хочу, чтобы ты сказала вслух.

— Не надо.

— Скажи.

— Не надо задавать вопросы, на которые нет ответа.

Мэтью поставил чайник. У порога. Тряпка упала. Металл коснулся мха. Звук был глухим. Коротким. Как точка.

— Я тоже считал, — сказал он. — Каждое утро. Просыпаюсь, ставлю чайник, наливаю, говорю. Пятнадцать кружек. Пьют четверо. Иногда пять. Остальные стоят. Пустые. Холодные. Я разливаю в них чай. Каждый день. И никто не пьёт.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки. На ожог. На пальцы, которые всё ещё держали форму ручки, даже когда он её отпустил.

— Она не пила. В тот день. Я поставил чайник. Налил. Пошёл к ней. А её нет. Ушла к ручью. Я ждал. Чай остыл. Поставил новый. Остыл. Новый. Пять раз. Пять раз я ставил чайник, пока не понял, что она не придёт. И не пошёл. Ни разу.

Сандра слушала. Не поворачивала головы. Её ладонь лежала на груди ребёнка. Чувствовала, как сердце бьётся. Слабо. Неровно. Пропускает удары. Как часы, у которых садится пружина.

— Я не пошёл, — повторил Мэтью. — Потому что если бы пошёл — нашёл бы. А если бы нашёл — узнал бы. А я не хотел знать. Я выбрал чайник. Я всегда выбираю чайник. Когда кто-то уходит, я ставлю чайник. Это единственное, что я умею.

Ребёнок дёрнулся. Не всем телом. Плечом. Одной короткой судорогой. Сандра прижала ладонь крепче.

— Тихо, — сказала она. — Тихо. Я здесь.

Мэтью шагнул вперёд. Одна нога пересекла порог. Потом вторая. Он опустился на колени рядом с Сандрой. Не близко. На расстоянии локтя. Посмотрел на ребёнка. На его лицо. На закрытые глаза. На ресницы, которые дрожали.

— Что он говорит? — спросил Мэтью.

Губы ребёнка шевелились. Беззвучно. Еле заметно. Будто пережёвывал слово, которое не мог выплюнуть.

— Не знаю, — сказала Сандра. — Он шевелит губами. Я не слышу.

— Может, он хочет сказать что-то. Перед тем как.

— Не надо. Не говори «перед тем как».

Мэтью замолчал. Наклонился. Поднёс ухо к губам ребёнка. Близко. Так близко, что чувствовал его дыхание на своей щеке. Горячее. Прерывистое. Пахло кислым. Болезнью.

Тишина.

Потом — звук. Шёпот. На грани. Тоньше, чем нитка. Не слово почти — звук, который мог быть чем угодно. Мог быть бредом.