Остров Спящей Женщины - Артуро Перес-Реверте Страница 35

— Добро пожаловать. Благодарю, что нашли время посетить…

— Это я должен поблагодарить вас за гостеприимство.

— Ради бога, прошу вас. Рад, что был вам полезен и смог принять вас и ваших спутников. Как к вам обращаться?

— Чем плох Тозер?

— Ну что ж… Стало быть, капитан Тозер.

Хордан отметил, что в отличие от остального дома библиотека обставлена аскетически просто – камин современных очертаний, письменный стол скандинавского дизайна, мебель из кожи, стали и стекла. Казалось, он перенесся в другой мир, без пересадки попал из прошлого в настоящее. Они уселись в единственном углу, свободном от книг, но с десятком фотографий в рамках на стене. Барон предложил ему закурить или что-нибудь выпить, но Хордан отказался, и они заговорили о пустяках, с полнейшей естественностью перейдя с английского на греческий. У барона была своеобразная манера, ведя беседу – холодную и формальную, но чрезвычайно корректную, – вглядываться в собеседника так пристально, словно рассматривал что-то за его спиной. Он сказал, что надеется, гость и его спутники хорошо устроились и ни в чем не нуждаются. Если же возникнет надобность в чем-либо, он с величайшим удовольствием сделает все, что будет в его силах.

— Тут по большей части книги о путешествиях, переписка или мемуары, – сказал он, заметив, что Хордан водит глазами по книжным полкам. – Давно уже почти не читаю беллетристику. – Тонкая бледная рука показала на ряды корешков. – Я много постранствовал на своем веку, но в последнее время стал тяжел на подъем. Теперь путешествую в воображении, а беседую с авторами, которых нет на свете.

Хордан кивнул, продолжая разгадывать того, кто сидел напротив. Когда Кательос говорил, он не сводил глаз с собеседника, но эти глаза были словно подернуты светлой дымкой, и взгляд оставался отсутствующим. Это было равнодушие, прикрытое хорошим воспитанием. Казалось, что и речи его, и поведение останутся прежними, если посреди беседы собеседник сменится.

— А живых писателей не читаете? – вежливо спросил гость, хотя ему было совершенно все равно, что читает барон.

Тот одарил его доверительной улыбкой:

— Покойники мне интересней. Они живут в книгах и говорят, только когда их спрашивают.

С этими словами он показал на фотографии на стенах: одни выцвели и пожелтели, прочие пока еще нет. На нескольких был запечатлен сам барон в молодости – в фехтовальном нагруднике, с маской в одной руке и рапирой в другой.

— Здесь почти все уже покойники, – насмешливо заметил он. – Да и этот фехтовальщик, в сущности, тоже, хоть, впрочем, еще созерцает окружающую действительность не без любопытства.

— Сколько же вам лет на этих снимках?

— Двадцать один год. На Олимпиаде в Афинах в тысяча восемьсот девяносто шестом году я входил в сборную Греции по фехтованию, – ответил барон со слабой улыбкой. – Мы недурно тогда выступили.

Оба помолчали, разглядывая друг друга. Потом барон нарушил молчание, похвалив то, как прекрасно визитер говорит по-гречески.

— Вот бы никогда не подумал… У вас такая… скандинавская наружность. Полагаю, не в последнюю очередь из-за этого вас направили сюда.

Хордан кивнул, не входя в объяснения. Барон вялым движением руки очертил то ли библиотеку, то ли дом, то ли весь остров:

— Вас, вероятно, удивляет мой титул, ведь в Греции нет знати, однако он настоящий. Мой дед, барон Зондербург, наполовину немец, наполовину датчанин, приехал сюда в свите короля Георга в тысяча восемьсот семьдесят третьем. Один из его сыновей, мой будущий отец, женился на гречанке и унаследовал титул, но носить его не мог… Я же родился Зондербургом-Кательосом, а для выступления на Олимпиаде взял отцовскую фамилию. Ну, взял или дали, какая разница. Так или иначе, перед вами греческий гражданин с датским титулом, живущий в летнем доме своих родителей.