Царствие мне небесное - Вера Богданова Страница 40

Утром небо прозрачное и ледяное, как Байкал. Воздух искрится и скрипит, но во всем уже чувствуется скорая весна. Синицы прыгают по перилам балконов, громко чиркают, косятся на окна. Седая хмарь развеялась, и город неспешно просыпается, готовится стряхнуть сосульки с крыш.

Зимнее утро – это долгий росчерк лопаты дворника по асфальту. Один, еще один. А потом несколько отрывистых, сильных – на тротуаре явно попалось что-то, сложно отдираемое. И затем опять длинный росчерк. В последние годы к нему добавился писк снегоуборочной машины.

Звук лопаты сразу отсылает меня в детство. Раньше он значил, что сегодня выходной или я по какой-то причине не пошла в школу и прячусь под одеялом, пока солнечные лучи отражаются от окон соседнего дома и ползут по потолку комнаты, западая в стыки между плитами – раз, два. Под одеялом жарко, мое дыхание тоже жаркое.

Или за окном падает снег, лениво кружатся пухлые хлопья.

Или снег мелкий и злой, подгоняемый сильным ветром, и улица сера и непроглядна. Из слабого рассвета она сразу уходит в сонное голубоватое молоко вечера, затем обратно в ночь. Дома тихо, на кухне бормочет телевизор, щелкает нож по разделочной доске – бабушка Клементина что-то готовит. А может, дремлет там же, на диванчике.

1951 год

* * *

Лев родился в середине ночи. Это был последний теплый день августа, после которого резко похолодало и зарядили дожди. Лето будто только и ждало Лёвы и, посмотрев на него, наконец уступило место осени. В роддоме я почти не спала – боялась уснуть и столкнуть Лёву с кровати. Или случайно придавить его рукой. Или пропустить что-то очень страшное, что – упаси боже! – может с ним случиться. Я слушала его дыхание, проваливалась ненадолго в дрему и в ужасе выныривала. Дома было проще – там у него была отдельная кроватка, которая стояла в полуметре от меня. В той однушке все было в полуметре друг от друга, она больше походила на тесное гнездо на высоте десятого этажа. За окном качались на ветру деревья, и мы будто качались вместе с ними в ожидании весны.

Спустя два месяца после рождения сына муж приехал из командировки и назвал меня другим именем. Оно вырвалось у него случайно, но выражение его лица тут же изменилось. Послушай, это совпадение, сказал он, мне просто только что писали по работе. Он часто моргал, и голос его звучал выше обычного: ты что, в чем-то меня подозреваешь?

На следующий день мне позвонила свекровь и в разговоре мягко намекнула, что все знает. Иногда нужно быть мудрой, сказала она мне. Где-то промолчать, где-то обойти углы.

Но с этим именем я встретилась снова. Была глубокая ночь, я укачивала Лёву – тот мучился от колик и не спал. Телефон мужа завибрировал, и на его экран из цифровых глубин всплыло сообщение.

Все было очевидно. Я представила, как на следующий же день собираю вещи и переезжаю с младенцем к бабушке. Как Лёва растет, видя отца лишь на каникулах. А может, и не видя совсем. Как он не видит и меня, потому что вместо декрета я работаю нон-стоп, и знает лишь бабушку, запах ее лекарств, скрип паркета в ее квартире, пыль, которая кружится в воздухе, щекоча нос. И тогда, в начале две тысячи десятых, я выбрала поверить в маловероятное и просто забыть.

Я задержала дыхание и нырнула, пообещав себе когда-нибудь вернуться на поверхность. Просто не сейчас.