Кровный омут - Наталия Лирон Страница 45

— Привет! – Он смотрел на меня искрящимися глазами. – Соскучился – сил нет!

Мы отошли чуть дальше, и он присел на корточки, обнимая сына:

— Ну что, Кирюха…

— А я блины научился печь! И… еще на «фигурке» прыгнул двушку, и еще…

— Говорун ты мой! – Федя встал. – Давай-ка ты мне дома все расскажешь, ладно?

— Хорошо, – Кирилл схватил отца за руку.

Я держала сына за другую.

Так мы и шли к машине втроем. Было слышно, как скрежещет и прихрамывает одно сломанное колесико Федькиного чемодана. Оно мне не давало покоя. Ведь все хорошо, все-все ведь хорошо… только одно крошечное колесико… прокручивается не в такт и царапается об асфальт снова и снова, снова и снова. И ощущение такое, будто укусил червивое яблоко.

Семь лет назад

— Приходиши ли ко Господу добровольно?

Сквозняк вьется змейкой по деревянному грубому полу, босым ногам холодно. Я люблю этот холод.

— Да, честный отче, с Божией помощью.

До рассвета еще далеко, ноябрь кубарем катится к зиме – впереди темные времена. Для меня – свет.

Он приехал специально для обряда.

Сестры стоят тихо в сторонке, благоговейно глядя на лик священника. Молятся обо мне.

— Хощеши ли житие иноческое прияти и пребывати в сем монастыре во вся дни живота твоего в послушании, чистоте и нестяжании?

На мне длинная белая рубаха, волосы отросли и рассыпаются прядями по плечам.

Я верю тебе, Господь милосердный.

Зажмуриваюсь – обратного пути не будет.

А мне и не надо. Тут пройдет моя жизнь, ее остаток.

Свет свечи теплится в руке, и я поглядываю на этот крохотный огонек. Дунь – и он погаснет. Так легко, как чужие жизни, как моя собственная, ее мне не жаль. И теперь она мне больше и не принадлежит. Да, Господи?

— Хощу, честный отче, с Божией помощью.

Купол наполнен магией молитвы, она тихо струится благословением, будто из перевернутой чаши. Вокруг оранжевые язычки других свечей, в других руках. Большой день.

— Будеши ли пребывати в послушании Матери настоятельнице и всему Сестринству, даже до смерти?

— Буду, честный отче, с Божией помощью.

Поклон. Поклон. Еще поклон. Воздух становится елейным, густым, мир разделяет минуты «до» от минут «после» круглой паузой. И я чувствую присутствие Бога так полно и радостно, что становится страшно от его любви и силы.

Мы просто песчинки, пыль… «одни из малых сих».

Из-под купола изливается благодать, снисходя на головы смиренных. Мне же до смирения далеко, да, Отче?

— Обещаюсь пребывати в обители сей, в послушании, безропотно, чисто и в нестяжании, сохраняя обеты иноческие до смерти своей, с Божией помощью.

Ножницы.

— Постригается раба Божия Анфиса во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа, в знак отречения от мира и послушания Христу.

— Аминь.

Десять лет назад

Муж замер, нависая надо мной в сладкой истоме, открыл глаза:

— Я – да, а ты?

— И я, – я притянула его к себе, обманывая и обнимая, – иди сюда.

— М-м-м-м… как же я все-таки соскучился. Пять недель воздержания – это, знаете ли, я вам скажу… – Федя аккуратно перекатился и лег рядом.

«Интересно, а как бы Сергей…» – мелькнуло у меня в голове. Я тут же уткнулась носом в плечо мужу, пряча глаза. Черт, лезет же всякая ерунда в голову.

— Все хорошо, малыш? – Федя погладил меня по волосам.

— Угу. – Я подвинулась ближе, вдыхая его запах. – Ты пахнешь пчелиным воском, – коснулась его груди, – и какими-то цветами.