Царствие мне небесное - Вера Богданова Страница 71

* * *

Делить нам нечего – кроме картины.

Что ты подаришь мне на Новый год, спрашивает меня муж через неделю после выписки.

Я теряюсь и не знаю, что ответить. У меня для него подарка нет, все деньги ушли на оплату операции и реабилитацию. Честно говоря, о подарках я даже не думала.

2026 год

Подумав, я говорю: хочешь, подарю тебе эту картину?

Хотя именно ее я дарить не хочу.

Давай, отвечает муж.

Картина еще не закрашена до конца, я в процессе. Последние детали я дорисовываю лишь спустя полгода.

Смотри, готово, говорю я. Красиво?

Муж отрывается от телефона. Да, говорит он и погружается обратно в телефон.

Я ставлю картину на шкаф. Краска на ней высыхает, покрывается пылью. А потом, в апреле 2021-го, уже после развода и переезда, я зайду забрать оставшиеся вещи и, заметив картину, сниму ее со шкафа и унесу к себе.

Вечером меня будет ждать скандал.

Ты зачем ее забрала, закричит бывший муж. Это мой подарок!

Не знаю, зачем она ему понадобилась, эта картина, нарисованная в одиночестве в больнице. Он ее даже не замечал. Возможно, его разозлило мое решение, принятое в одиночестве, без согласования с кем-либо. Он просто не знал, что оно далеко не первое.

Картина осталась у меня. Она висит на стене дачного дома, в гостиной. Ее видно сразу, как только переступишь порог: за темным безоконным пространством кухни и дверным межкомнатным проемом начинается пространство светлое и легкое, и в его глубине висит картина – следующий проем в белой раме. За ним разворачивается залитая светом улица в португальском городе, дорога вниз, к морю, – или вверх, к летнему звенящему небу. Анфилада нашей жизни: мы все выныриваем из глухоты и тьмы, проходим через свет и в свет уходим.

34

Сосновый бор прозрачен и прорежен солнцем, горячие пятна света ползут по хвое и коре деревьев, листьям, паутине, дрожащей меж ветвей. Звенят кузнечики, звенит послеобеденная жара, и лес в ней дремлет, выдыхая. Стучит дятел. Поскрипывают педали велосипедов.

Просека долгая, широкая, я люблю начинать свои поездки именно с нее. На перекрестке у бывшего лесхоза, у фонаря, под которым зимой переобувались лыжники, мы с Лёвой сворачиваем на неприметную косую тропку. Объезжаем ямы, подпрыгиваем на корнях деревьев, затем сворачиваем снова – в, казалось бы, бездорожье и листья папоротника, к песчаному склону, поросшему черникой. Она еще не дозрела, ягодки мелкие и только начали голубеть. Но главное ждет нас не на склоне, а прямо под колесами, в траве и брызгах света.

Воздух на поляне густой и душистый, напитан земляникой. Я чуть наклоняюсь и сразу вижу десятки крупных ягод. Они темные, оставляют сладкие следы на пальцах. Ближе к земле воздушные слои прохладные и влажные, пахнут грибами, мхом. Зудят комары, летают за мной неотступно и, стоит остановиться, впиваются в лоб, руки и щиколотки. Поэтому я ем быстро, попутно хлопая себя по лбу и ногам, размазывая ягодный сок.

Лёва подъедает землянику рядом с велосипедами, ко мне не подходит – боится муравьев. Большие, те снуют в хвойной подстилке, заползают на мои кроссовки и пытаются забраться внутрь. Неподалеку их полуметровый муравейник, в который они тащат дохлых гусениц, жуков, семена, палочки, кусочки листьев.

Мам, поехали, комары достали, жалуется Лёва, и я с неохотой выпрямляюсь. Мы едем дальше, к поселку городского типа и Дому культуры.