Ада 2 - Гала Мрок Страница 88

Выдыхаю, провожу ладонями по штанам, стирая влагу:

— Пять километров… Поле… Значит, ни укрыться, ни спрятаться. Будем как на ладони.

— Вокруг на десятки километров ни души, не думаю, что тут будут твари, — Кайл кивает в сторону, где тёмным пятном чернеет старое строение. — Только конюшня старика Санчеса. Помнишь, как они с дедом учили нас верховой езде?

Невольно улыбаюсь:

— Такое не забудешь. Столько криков было… Помню, как я свалилась с коня, а дедушка подбежал ко мне с перепуганными глазами и рявкнул: «Ёб твою мать! Прибью!»

— Да-а… — тянет Кайл с теплой усмешкой. — У него всегда было своеобразное проявление любви…

— Я так соскучилась по ним, — шепчу, опускаю глаза, пряча накатывающиеся слезы. — Мне очень… очень их не хватает.

В последнее время я стала слишком сентиментальной. Пора заканчивать с этим.

Кайл делает вид, что не заметил соли в моих глазах:

— Интересно, старик Санчес ещё жив? — Кайл потирает щетину на подбородке, смотрит на темное строение. — Если да, может чаем напоит.

— Чаем… Звучит как сказка.

— Если нет, сами заварим, — хмыкает он с грустной иронией. — И крыша над головой у нас будет.

— Я правильно понимаю, что мы ночуем сегодня здесь? — спрашиваю, вглядываясь в мрачный силуэт конюшни. Она пугает — не тварями, а своей пустотой, тем, как она смотрит на нас черными провалами окон.

— Да, за конюшней его жилище, в нём и заночуем, а на рассвете двинемся дальше. Пойдём, — Кайл открывает дверь, выходит из машины, втягивает воздух, будто пробуя ночь на вкус.

— Пойдём, — выдыхаю, выбираясь наружу. Ноги чуть подкашиваются от долгой езды.

В нос сразу бьет запах конского навоза, сырости, хвои и сена. Хоть аромат лошадиного дерьма и не сравнится с элитным парфюмом, я с наслаждением вдыхаю этот живой воздух. Легкие наполняются чистым кислородом, и на мгновение всё внутри замирает. Мы почти добрались. Мы живы.

— Как же хорошо, — задираю голову, смотрю в звездное небо. Оно здесь, вдали от городов и пожаров, такое огромное.

— Кто бы мог подумать, что мы будем так восторгаться вонью конского дерьма, — хмыкает Кайл, включая фонарь. Тонкий луч света вырывает из темноты кусок реальности: деревянные стены конюшни, рядом — стога сена, потемневшие от дождей; бочки с водой, накрытые выцветшим тентом; лопаты, вилы, грабли — всё стоит на своих местах, будто Санчес только что вышел на минуту и вот-вот вернётся.

— Лучше какашки, чем живые трупы, — резюмирую я, глядя на луч света, который дрожит в темноте.

Перекидываю рюкзак через плечо, иду за Кайлом. Ботинки хлюпают по сырой земле, каждый шаг отдаётся в груди — какой-то странной радостью. Мы здесь. В месте, где когда-то проходило наше детство.

Кайл замирает у двери конюшни, прислушивается. Ночь шепчет — шорохом сухой листвы, далёким криком ночной птицы, скрипом старого дерева. Он кивает и толкает дверь. Та поддаётся сразу.

Из темноты тянет лошадиным потом, старым деревом, навозом. Обеспокоенные нашим визитом животные начинают фыркать и ржать.

— Надо же, живые, — удивлённо говорит Кайл, ведя лучом фонаря по конюшне. Свет скользит по деревянным перегородкам, по сену на полу, по двум вороным головам, повернутым в нашу сторону. Грива спадает на лбы, шерсть в свете фонаря кажется не черной, а темно-синей, бархатной. Лошади переступают, копыта глухо стучат по доскам.